Жуглет выбралась из оконной ниши и присела на корточках около футляра с Фиделем, раздумывая, как смягчить витающее в воздухе ощущение катастрофы.
— Прошу прощения за дерзость, но вы никогда даже не встречались с Линор… значит, для вашего величества это не такая уж потеря.
Конрад нетерпеливо посмотрел в сторону менестреля.
— Конечно, разбитые надежды — это больше относится к Виллему, но и ко мне тоже, поскольку я теряю шанс назвать его братом. Только не играй эти танцевальные мелодии, которые ты так обожаешь.
— Он остается вашим братом по оружию.
Жуглет достала инструмент и начала проверять звучание каждой струны.
— Включите его в свой двор, это будет ничуть не хуже, чем если бы он стал членом семьи.
— Согласен. Но у меня начало возникать такое чувство… даже не знаю, как назвать… домашности, что ли? И оно было связано с перспективой, что мы можем стать настоящей семьей. Я испытываю самые теплые чувства к этому человеку, говорю это совершенно искренне. Он так божественно не похож на других придворных! Или на моих кровных родственников.
— Это относится и к его сестре, — с напускным безразличием заметила Жуглет, настраивая третью струну.
— Ни слова о ней.
— В чем бы ее ни обвиняли, нельзя допустить, чтобы это сказалось на его судьбе.
Жуглет слегка подкрутила струну и теперь слушала, как она звучит по отношению к соседним.
— Конечно нет, но я хочу, чтобы Маркус и Виллем оба были моими придворными и друзьями. Теперь же ясно, что много воды утечет, прежде чем они смогут спокойно чувствовать себя в обществе друг друга. И я ничего не смогу тут поделать. Не люблю, когда обстоятельства складываются таким образом, что не зависят от меня.
— Прованскую, французскую или немецкую? — спросила Жуглет, усевшись на стул с фиделем в одной руке и смычком в другой. — Для сегодняшнего дня, по-моему, лучше всего подходит Блондель де Несле или, может быть, Вентадюр…
Однако представление закончилось, так и не успев начаться, поскольку в дверь постучали и медленно, почти робко вошел Маркус. Он и Жуглет сделали вид, будто не замечают друг друга. Маркус направился прямо к креслу Конрада и низко поклонился.
— Ваше величество, вы оказали мне честь, послав за…
— Заткнись.
Конрад со вздохом кивнул в сторону сундука, на котором стояли оставленные с вечера графин с вином и оловянная чаша. Маркус тут же наполнил чашу и подал ему.
— Я позвал тебя только потому, что не хочу, чтобы ты ходил тут с кислым видом.
— Ваше величество простили меня?
— Моему величеству нет нужды прощать тебя, если ты не совершил никакого вероломства. Твой друг Конрад в высшей степени удручен, но даже он понимает: твоей вины в том, что ты стал жертвой изменчивой судьбы, нет.
— Благодарю вас, сир. Это правда.
— Предупреждаю тебя, Маркус, если в этой истории обнаружится что-нибудь новенькое, ты покойник, — продолжал Конрад. — Если ты принудил девушку, или обманул ее, или взял ее, зная, кто она такая… никакой выгоды это тебе не принесет. Если же это какой-то хитрый замысел, чтобы самому заполучить Линор…
— Конечно нет, сир.
Маркус, выглядевший совершенно больным под пронзительным взглядом Жуглет, спрашивал себя, в какой степени менестрель повлиял на позицию короля.
— И, — продолжал Конрад, — сейчас Виллему будет тяжело встречаться с тобой. Хотя мне не по душе твое отсутствие, ближайший день-другой держись в стороне. Займись вплотную своими обязанностями, а остальное время проводи у себя.
— Конечно, сир.
Маркус поклонился и повернулся к оконной нише.
— Доброе утро, Жуглет.
— Доброе утро, — вежливо ответила Жуглет.
— Между нами все ясно?
— Так же ясно, как прекрасные голубые глаза Линор, — ответила Жуглет.
— У Линор глаза зеленые.
Жуглет на мгновение опустила взгляд.
— Между нами все ясно, да, — угрюмо сказала она. — Но мне очень нравится эта девушка, и я в шоке.
— Понимаю. Сожалею, что стал причиной крушения твоих иллюзий.
Маркус снова повернулся к Конраду.
— Ваше величество, могу я заняться раздачей утренней милостыни?
— Пошли за Виллемом, пусть придет к завтраку. Конрад взмахом руки отпустил его.
Подавив вздох, сенешаль вышел.
Переполненная дурными предчувствиями, Жуглет спустилась в зал раньше Виллема. Когда рыцарь появился, вид у него был самый что ни на есть жалкий и даже более измученный, чем после победоносного турнира, имевшего место десять дней назад. Одет он был во все темно-коричневое и со своим сломанным носом и мрачным выражением лица напоминал скорее разбойника, чем воина. Левой рукой он сжимал рукоять меча, словно ожидал, что в любой момент его чести могут бросить вызов.