Виллем тяжело вздохнул, мягко отодвинул ее, сел и начал одеваться.
— Не могу я выносить их… сочувствия.
Он натянул тунику.
— Тогда покажи им, что ты в нем не нуждаешься.
— Как? Рассказывать всем, что меня не волнует, как я своей тиранией сделал из собственной сестры шлюху?
Он зашарил в темноте, отыскивая штаны.
— Неужели ты и впрямь веришь, что Линор так поступила?
Жуглет тоже потянулась к своей тунике: она всегда одевалась гораздо быстрее Виллема.
— Ты — лучшее доказательство тому, какую пылкость способна… способна скрывать женщина, — проворчал Виллем, натягивая с трудом найденную одежду.
— Не городи чуши. Линор ни капельки на меня не похожа! Жуглет уже оделась.
— Что касается чувств, сестра всегда была гораздо восприимчивее меня. Ее восторгали — или ужасали — запахи, вкус и звуки. Почему бы ей не поддаться воздействию…
Говорить о Линор, используя такие слова, было крайне неприятно, и Виллем оборвал себя.
— У нас в Доле есть поговорка: «Кто не может управлять собой, тот не имеет права управлять другими».
— Ну и держи эту поговорку при себе, — начиная раздражаться, сказала Жуглет, завязывая пояс. — Она не доказывает ничего. Дай сестре возможность защититься, если ты не в состоянии сделать это сам. Пошли за ней.
Виллем снова испустил тяжкий вздох и взял в руки пояс.
— Если ее оправдания хоть в какой-то степени убедительны, Эрик вернется и будет свидетельствовать в ее пользу. Лично я на это не рассчитываю. И вообще, Жуглет, за последние два дня мы уже столько раз все это обсуждали. Какой смысл продолжать спор?
— А какой смысл продолжать киснуть? Если ты так уж веришь в ее вину, сделай, по крайней мере, вид, что тебе это безразлично. Напомни всем, что ты не только брат Линор.
Лицо Виллема исказила гримаса.
— Какую огрубевшую, подлую душу нужно иметь, чтобы оставаться равнодушным к тому, что произошло! Я до этого не унижусь.
Жуглет всплеснула руками.
— Ты меня с ума сведешь! Все впустую, мне давно следовало это понять. Ты чистейший человек из тех, кого я знаю. И больно видеть, что даже чистота способна переродиться в какое-то извращение. Все, я умываю руки. Иди себе с Богом — надо полагать, Он единственный, кто достоин тебя.
Чувствуя боль и обиду, Виллем сидел в темноте, вслушиваясь и стараясь понять, неужели она и впрямь ушла.
Увы, да.
Жуглет была в ярости и жаждала глотнуть свежего воздуха, чтобы прояснилась голова. По привычке она устремилась к кухонному выходу, менее приметному со стороны двора, чем большая дверь, через которую закатывали винные бочонки. К выходу на кухню вел короткий коридор в форме буквы S, и дверь там часто оставляли приоткрытой, поскольку люди все время сновали из кухни в подвал и обратно.
Завязывая пояс, Жуглет шла по коридору, как вдруг услышала знакомые голоса. Она резко остановилась, радуясь, что находится в укрытии. Прижалась к стене, вслушиваясь, но из-за дробного стука дождя о каменный настил двора поначалу не могла различить слов. Складывалось впечатление, что беседующие стоят, прячась за большим баком где-то между углом двора и коридором.
Потом стало ясно, что один из них Павел.
— Пути Господни неисповедимы, дядя, но Он никогда не отказывает в небольшой помощи. Как тебе эта перспектива?
Пауза.
— Нужно подумать, — сказал Альфонс.
Новая пауза.
— А что насчет…
— Пока никаких новостей, — отрывисто бросил Павел.
Господи, Павел, он по-прежнему при дворе…
— С этим я разберусь! — перебил Павел дядю. — Поженить их… о чем ты только думал, ханжа? Сказал же, я сам все сделаю, мои люди рыщут повсюду. — Послышался звук скользящего мокрого шелка, и голос Павла продолжил: — Нельзя, чтобы нас видели вместе, он может насторожиться. Обдумай, что я сказал, завтра после мессы обсудим. Ты уходишь первым, у меня тут есть еще одно дело. Не исключено, что оно поможет устранить все препятствия, которые мы обсуждали.
Жуглет запаниковала, когда до нее дошло, что Павел вот-вот войдет в подвал. Его намерения не вызывали сомнений — он жаждал застать наконец любимого королевского рыцаря и любимого королевского менестреля наедине. Жуглет молилась, чтобы Виллем ушел через проем для бочонков.
Прятаться в буквальном смысле слова ей приходилось редко; гораздо лучше она умела оставаться незамеченной, находясь на виду. А между тем действовать следовало быстро, что нелегко босиком в темном, тесно заставленном складе, хотя глаза у нее и привыкли к темноте. По центру подвала были проложены доски, которые привели бы ее к дальнему выходу, но тогда пришлось бы бежать, что вряд ли возможно сделать бесшумно. Может, стоит спрятаться за чем-нибудь и дождаться, пока Павел уйдет? Но зачем? Она заколебалась, пытаясь сделать выбор. Это ее и сгубило.