Маркус саркастически рассмеялся.
— Нет. Вы просто будете смотреть, как крепостного вешают, и полностью освободитесь от подозрения.
Павел сел с хмурым видом.
— Я уважаю твой ум, Маркус. Будь любезен, уважай мой. У тебя годами были самые теплые отношения с Жуглетом, и оба вы не питали любви ко мне. Если тебя схватят и ты расскажешь Конраду, что за всем этим стою я, он поверит тебе. Следовательно, не в моих интересах, чтобы тебя схватили. — Он слегка расслабился, снова откинувшись на подушки. — Есть яды, убивающие безболезненно. А Жуглет глотает все подряд, как типичный бродяга.
— Я не стану убивать невинного человека.
— Правда? — фыркнул Павел. Он сел, упершись руками о колени, и в первый раз прямо взглянул на Маркуса. — Тогда как, с учетом всех обстоятельств, ты намерен получить желаемое?
Маркус задумался. Внезапно сердце у него заколотилось.
— Расскажу всю правду, — сказал он наконец.
— Расскажешь Конраду, что солгал насчет Линор?
Маркус побледнел и встал.
— Что вам…
— Просто догадка. — Павел улыбнулся. — Успокойся. Этот вывод напрашивается сам собой, но Конрад не видит его, потому что привык воспринимать тебя как честного человека. Мы должны использовать эту его слабость, знаешь ли. Думаю, у нас впереди три месяца его слепого доверия к тебе, а потом подозрения станут нарастать. Поэтому нужно действовать быстро, чтобы успеть получить все желаемое.
— Не будем мы ничего такого делать, — простонал Маркус, сражаясь с приступом тошноты. — Я прямо сейчас пойду к нему и расскажу все.
— Если признаешься, ты покойник, — со спокойной убежденностью заявил Павел. — Неужели непонятно? Ему придется убить тебя. Ты поступил как предатель, оклеветав его невесту, и выставил его перед всеми дураком… не говоря уж о Виллеме, который просто оторвет тебе голову. Не знаю, зачем ты сделал это, но твоя цель тоже станет понятна, и вряд ли к твоей выгоде. Если говорить откровенно, этот выход для тебя полностью закрыт, Маркус.
Самодовольная усмешка на лице Павла как бы приглашала сенешаля признать свое падение и постараться извлечь из него выгоду.
— По крайней мере, начиная с этого момента я буду честен и тем самым попытаюсь исправить положение.
Павел рассмеялся.
— Ну-ну, попытайся, но сомневаюсь, что от этого будет толк.
Он поднялся и зашагал к двери с ленивой уверенностью, напомнившей Маркусу императора.
— Поговорим позже, когда обстоятельства сложатся так, что у тебя совсем не останется выбора.
— Жуглет, я хочу показать тебе кое-что, — вскоре после этого разговора с очень серьезным видом сказал Маркус, подкараулив менестреля в коридоре неподалеку от приемной Конрада. — Пойдем ко мне, — и он начал спускаться по ступеням.
— Император ждет свежий графин с вином, — запротестовала Жуглет, тем не менее следуя за Маркусом.
— Не лги. Если бы тебя послали в погреб, ты пошел бы к другой лестнице.
— Он хочет подогретого вина с пряностями, а для этого нужно спуститься на кухню.
— Я не задержу тебя надолго.
Они пересекли двор и начали подниматься по внутренней винтовой лестнице. В большой прихожей пажи уже развели огонь в камине и зажгли факел. Не останавливаясь, Маркус направился прямо к одному из выставленных вдоль стены резных сундуков и откинул крышку. Жестом дав понять Жуглет, что нужно закрыть дверь, он достал потрепанный кусок пергамента, чернильницу и тростниковое перо.
— Зачем это?
Вопреки желанию Жуглет, таинственность происходящего захватила ее. Маркус, конечно, ублюдок, но, по крайней мере, в отчаянии ведет себя не так примитивно, как Виллем.
Жуглет, я знаю, ты все еще подозреваешь меня, но в одном ты не должен сомневаться. Я люблю дочь Альфонса.
Конечно, конечно, — ответила Жуглет, надеясь, что это неправда, но, взглянув в его лицо, внезапно осознала, что сенешаль искренен.
Это было скверно, поскольку относилось к разряду того, на что менестрель не в состоянии повлиять.
— Да, я люблю ее. Если ты по-прежнему действуешь в моих интересах, умоляю, уговори Конрада ускорить наш брак с Имоджин.
Вот, значит, чего он хотел в конечном счете. Она удивленно смотрела на Маркуса, пытаясь решить, способен ли он, потворствуя собственным желаниям, разрушить будущее императора.
Тот, однако, неправильно растолковал удивленное выражение ее лица.