27 июля
На следующее утро Виллем в сопровождении пажей еще до рассвета прибыл в замок, чтобы отстоять мессу и позавтракать с Конрадом. Тот вел себя с ним раздраженно — правда, в той же степени, что и с Маркусом, — но не отказался от идеи взять его с собой в Майнц, чтобы дать возможность исправиться.
Жуглет клялась его величеству, что Виллем в конце концов осознал, какие требования предъявляются к придворному рыцарю Конрада. И действительно, этим утром Виллем вел себя замечательно: внезапно он сделался тем же искренним и прямым молодым человеком, который впервые появился здесь месяц назад и почти сразу же завоевал расположение короля.
По кривым ступеням из песчаника вся свита спустилась во двор, где обитали слуги и содержался домашний скот. Все лошади в конюшне были либо под седлом, либо нагружены переметными сумами; пришлось даже привести животных из деревни. Во дворе стало очень тесно. Первым взобрался на коня Конрад, потом Маркус и Виллем, чей скакун еле успел оправиться после вчерашней скачки; за ними Альфонс и Павел, а потом уже все остальные.
Павел был раздосадован тем, что Виллема пригласили сесть на коня раньше его. И еще большее неудовольствие он испытал, заметив, что Альфонс не спускает глаз с Виллема, который снова спешился, чтобы помочь сесть на коня беременной герцогине Лотарингской.
— Павел хорошо знал своего дядю.
— Даже не мечтай выдать за него Имоджин, — сердито прошипел он на ухо Альфонсу.
— Маркус теперь вне игры. Кто же остается? — упрямо пробормотал Альфонс. — Если Маркус правая рука Конрада, то Виллем — левая. Достойное положение ему обеспечено.
— Это ведь против него мы плели интригу, — возразил Павел и показал на парящего над ними сокола, как будто именно его они обсуждали. — А теперь ты готов помогать ему обрести могущество? Дядя, ты в своем уме? Ты подвергаешь себя опасности. И меня тоже!
— Никого больше нет, — стоял на своем Альфонс, тоже провожая взглядом сокола. — Маркус женится на дочери Конрада.
— Этому я сумею помешать, — тут же отозвался Павел, с силой сжав плечо дяди. — Она хочет постричься в монахини, я это знаю. Выдай Имоджин за Маркуса. Тогда он окажется у нас в долгу и поможет преодолеть нежелание Конрада жениться на девице из Безансона. И это помешает Виллему занять положение, в котором он может причинить нам вред.
На другой стороне двора Виллем снова взобрался на коня, краем глаза наблюдая за тем, как шепчутся граф и кардинал. Понадобилось все его самообладание, чтобы не наброситься на них прямо на глазах у придворных и не потребовать ответа за все содеянное. Вместо этого он переключил внимание на Конрада и завел подробный разговор об обучении коней. Король, а за ним и все остальные легким галопом двинулись со двора.
К тому времени, когда церковные колокола прозвонили трижды, вся кавалькада уже заметно углубилась в долину Рейна. Погода стояла прекрасная, воздух был чист и свеж. Впереди на пони скакали герольды, игрой на свирелях и барабанах возвещая приближение процессии, в состав которой входили двести всадников, псы и вьючные лошади; развевающиеся знамена предназначались для того, чтобы жители не сомневались, кого именно видят. С полей, открыв рты, процессию провожали взглядами охваченные благоговением крестьяне с косами в руках.
Путь, который должен был продолжаться четыре дня — под палящим солнцем, среди болот, в окружении полчищ комаров, — пролегал через четыре соборных города: Страсбург, Шпейер, Вормс и, в конце, Майнц. Во время каждой остановки Конраду предстояло провести ночь во дворце местного архиепископа, а в Майнце остановиться у его преосвященства Конрада фон Виттельсбаха — друга, хотя и баварца, — и оставаться там на все время Ассамблеи, после чего проделать трехдневный путь до своего любимого замка Хагенау. По этой причине большинство вьючных лошадей отправили прямо туда, дабы путешествовать налегке, с меньшей вероятностью каких-либо происшествий. Последнее предположение, правда, оказалось ошибочным.
28 июля
К тому времени, когда путешественники из Доля добрались до Селестата — это произошло во второй половине самого жаркого на памяти Линор дня, — она чувствовала себя такой больной и разбитой, как никогда в жизни. Туника промокла от пота и, несмотря на вчерашний дождь, покрылась густым слоем дорожной пыли. Уставшая кобыла еле плелась. Пот жег Линор глаза, волосы на голове слиплись, поводья норовили выскользнуть из влажных пальцев. Хуже, чем оставаться в седле, было лишь одно — выбираться из него, хотя она так долго терпела страдания и неудобства, что почти привыкла к ним. И несмотря на все это, ее охватил победный трепет, когда стало ясно, что конец пути близок: она продержалась исключительно благодаря силе воли и верила, что теперь ничто не помешает ей восстановить свое доброе имя. В конце концов вдали показался Кенигсбург, возвышающийся на вершине уходящего в небо утеса… но императорский флаг над ним не развевался.