— Да, это может быть утомительно, — вздохнув, согласился Павел. — Хотелось бы и мне чаще сталкиваться с проявлениями искренности.
— Значит, вы не возражаете против моей откровенности?
На мгновение Павел заколебался, но потом ответил, правда чересчур воодушевленно:
— Никоим образом.
— Мне известно о фальшивом документе и о девочке, которая украла кольцо-печатку, — спокойно сказал Виллем.
Павел побледнел.
— Не понимаю, о чем ты.
— Прекрасно понимаете, — чуть более напряженно произнес Виллем. — Я хочу, чтобы вы все исправили и справедливость восторжествовала. Помогите мне вернуть то, что у меня отняли, и я прощу вам все грехи, совершенные против меня. Не стану создавать для вас проблем с императором. Но я требую справедливости. А иначе я призову эту девочку оттуда, где она скрывается, вместе со всеми доказательствами вашей вины. Альфонс просто украл мои земли, но вы, ваше преосвященство, совершили государственную измену, похитив кольцо. Даю вам время на размышления до завтрашнего полудня.
Он пришпорил Атланта и поскакал вперед среди удлинившихся теней.
Мать Конрада была похоронена в Шпейере, в склепе кафедрального собора, и он, в сопровождении телохранителя и слуг, отправился туда отдать дань уважения ее памяти. В это время Маркус поскакал в просторный дворец архиепископа, чтобы подготовить самую просторную комнату, где Конраду предстояло провести ночь.
Услышав стук в дверь, он открыл ее и увидел Павла в обычном для того беспокойном состоянии. Только Маркус собрался пригласить его войти, как тот резко вскинул голову, указывая на место рядом с собой. Удивленный, заинтригованный, Маркус вышел на маленький балкон, возвышающийся над большим залом.
Павел держал в руках два бумажных свитка. В тусклом свете горящего над лестницей факела он поднял один из них и, как обычно, без единого слова приветствия, быстро заговорил:
— Это эдикт папского нунция, то есть мой, в котором Конраду сообщается, что его дочь остается послушницей в монастыре.
Заметив выражение облегчения на лице Маркуса, он опустил первый свиток и поднял второй.
— А это от Альфонса, графа Бургундского, просьба к королю немедленно дать свое благословение на твой брак с Имоджин.
У Маркуса от неожиданности перехватило дыхание. Он потянулся за свитками, но Павел спрятал их за спину.
— Они будут доставлены Конраду, как только Виллем из Доля получит по заслугам, — заявил он и хищно улыбнулся.
Маркус издал страдальческий стон.
— Я не могу этого сделать, Павел. Если вы рассчитывали, что я пойду на такое, вас ждет разочарование, независимо от того, как страстно я жажду получить то, что вы предлагаете.
Павел стоял с таким видом, словно отказ Маркуса его не сильно и огорчил.
— Я знал, что у тебя не хватит мужества. Просто хотел поставить тебя в известность о том, что планируется, чтобы, когда дойдет до дела, ты мне помог — если хочешь, чтобы сбылись твои ожидания.
Как Павел покинул балкон, Маркус не помнил, полностью погрузившись в трясину своих душевных переживаний. Почему-то он остро ощущал, что не может вернуться в спальню, хотя перед этим хотел немного вздремнуть у огня. Боже, неужели он когда-то отдыхал, не чувствуя на плечах груза вины? Сейчас это было трудно даже вообразить.
Он спустился по лестнице в зал, задаваясь вопросом, как выяснить, где расположился Виллем.
А потом услышал звуки, которые заставили его остановиться. Резко развернувшись, Маркус зашагал в большой зал, где у затухающего камина Жуглет играла последнюю в этот вечер мелодию.
Он присел позади нее на корточки и прошептал в затылок:
— Твой рыцарь в опасности. Не спускай с него глаз.
После чего поднялся и зашагал к лестнице, ведущей в спальню Конрада, надеясь, что, может быть, теперь сумеет уснуть.
Глава 17
REISELIED
Дорожная песнь
29 июля
Кафедральный собор в Шпейере был самым необычным творением человеческих рук, которое Виллему когда-либо доводилось видеть: казалось, такой высокий сводчатый потолок смертным возвести просто не под силу. И это после того, как Виллем уже видел Кенигсбург. Однако Кенигсбург удивлял прежде всего своими размерами; в соборе же поражало ощущение покоя и совершенно неземной радости. На следующее утро во время мессы, стоя в длинной веренице людей, дожидающихся причащения, Виллем жалел, что Жуглет нет рядом. Однако Конрад приказал им — и они были вынуждены подчиниться — во время всего путешествия даже близко не подходить друг к другу. Виллем так увлекся разглядыванием собора, что Павлу, который проводил мессу, пришлось силой развернуть его голову к себе, когда дело дошло до причащения.