- Я торможу тебя? – спросила Вета, сидя на расстеленном покрывале под сенью широкой лиственницы. Она прилегла, морщась от неприятного ощущения влаги между ног, радуясь, что у Домаса хватило сообразительности пополнить запасы гигиенических принадлежностей. На ней остались только трусы и растянутая футболка, которая случайно попала в ее шкаф на даче. Обычно ее носил брат, но видно по рассеянности она оказалась на ее полке, и Вета все забывала вернуть майку на место. Под футболку она не надела лифчик, да и ноги оставила голыми, давая телу отдых от сковывающей его ткани. Она не хотела стеснять себя, когда и так все тело словно состояло из нервных окончаний, и последние солнечные дни соблазняли теплом, хотя именно сейчас не стоило лежать даже на остывающем солнце.
В глуши Орбан тоже не прятался. Она уже привыкла к его сухопарому мускулистому телу с теплой кожей и татуировками. Он разулся, чтобы ступни чувствовали твердь земли и мимолетную ласку травы. Темные брюки низко сидели на узких бедрах, и он застегнул их весьма небрежно. Торс был голым, и Вета видела игру мускулов под кожей, когда он двигался.
- Нет, - ответил он, пожав плечами. – Эта передышка лучше, чем обострение твоего недомогания в машине. Не стоит усугублять, Вета. Покой лучшее средство. Я успею домой.
- Это хорошо, - загрустила она, услышав слово «дом». Ее оказался безжалостно разрушен, а Орбан шел к своему, который возродился из пепла. После долгой паузы Вета озвучила свои сомнения, подняв на сумарунца тревожные и задумчивые глаза: - Что ждет нас там? Что ждет тебя?
Орбан едва заметно вздрогнул, слыша собственные сомнения от девушки. Он уже знал свои действия, но не осознавал их до конца. Он надеялся, что удастся подстроиться под те правила, делая, что он хочет сам.
- Тихо, детка! – сумарунец стремительно оказался рядом с ней, присев на корточки прямо на покрывале. Его руки обхватили ее плечи, и он сжал их, его глаза уже обшаривали местность, превратившись в угрюмые щелки. Он усиленно прислушивался, морща лоб и щуря глаза, пытаясь уловить пока недосягаемое. Вета сразу замолчала, не мешая ему изучать обстановку, желая выжить. И он слушал, анализировал шорохи. Для большей концентрации Домас закрыл глаза, отрешаясь от всех раздражителей, которые отвлекали и путали. Рядом затихла девушка, боясь одним лишним движением отвлечь его. Она даже дышала через раз, он не обращал внимания на Вету, которую уже считал частью себя, так было значительно проще отделять то, что было чуждым и вполне возможно враждебным. Только это помогало справляться с напастями, а как потом избавляться от зависимости и связи с девушкой он не представлял. Избавиться придется, ведь Орбан не принимал всерьез то, на что толкнули его обстоятельства: он сделал то, что обычно делали сумарунцы для самых близких – жен, сестер, членов семьи, настраиваясь на них, оберегая. Как отрезать, вернуться назад он не знал, такого просто никто не делал, а он не знал.
Орбан оставался рядом с девушкой, а его сознание и все чувства обоняния и осязания потянулись вперед, прощупывая щупальцами то, что внушило тревогу. Словно третьим глазом он увидел приближающийся разведывательный отряд из пяти сумарунцев. Они злились от того, что произошло с их близкими и не прятали мрачности. Двое из них летели за родными и обнаружили, что кто-то погиб, Падма Таллок вообще умерла родами, не получив от трусливого землянина абсолютно ничего, что принадлежало ей по праву. И он допустил ее смерть. Поэтому мужчины были настроены весьма агрессивно и сейчас пытаться их образумить и успокоить не выйдет.
Эниф Фиренк пребывал в тихой ярости, найдя вместо семьи погибшего еще на Сумару шурина могилы его детей – пятилетнего Морика и восемнадцатилетней Эйши, а их мать Тека сошла с ума, пережив всех любимых. Его жена Амина страдала, дети прошли через ад заключения и видели, что здесь творилось. Такая же история случилась и с Телмуром Олденом, сестрой которого была Падма. Он тем более находился в бешенстве, что не смог спасти и защитить ее, не уберег от пыток Арона, собственного племянника, не смог предотвратить похищение Тумановым Дрины, которая даже не представляла, что полковник ее родной отец.