Орбану даже не нужно было удерживать девушку в лежачем положении: она и так оставалась обездвиженной. Мужчина взглянул в лицо Веты и увидел ее брезгливость, которую она не скрывала от него: ей было противно и омерзительно, что он прикасается к ней. Она давала ему это почувствовать, и он рассердился и решил, что голый акт лишь быстрее избавит ее от того, что она воспринимала, как несправедливость. Что ж, он не против продлить ее ощущения и получить настоящее удовольствие. К тому же он хотел, чтобы генерал долго мучился при воспоминаниях об этом дне, о том, как ненавистный пришелец лапал и обладал его дочерью. Такое он не забудет до самой смерти. Поэтому Орбан не стал себя сдерживать. Конечно, было бы проще просто отыметь ее, но тогда Сабуров и его дочь слишком быстро отделаются, а ему так не надо. Девушка с подозрением смотрела на него, не ожидая ничего хорошего, и оказалась совершенно права: глаза мужчины загорелись характерным огнем, он распалился, желая всего и сразу.
Домас с интересом скользнул рукой на внутреннюю часть бедра, трогая теплыми пальцами нежную кожу. Он не сводил глаз с лица корчившейся от мерзости всего происходящего девушки: если бы могла, убила б его на месте.
- Надеюсь, - негромко произнес он, - тебе так же мерзко, как и ей. Ты, как и она, не можешь сопротивляться неизбежному, но ее держали. Ты же просто находишься под успокоительным.
Его рука скользнула чуть выше, пальцы коснулись беззащитных завитков между ног. Не отводя глаз, Орбан достаточно резко и быстро вложил в нее сразу два пальца, делая больно. Она была совершенно не готова к такому вторжению, была сухой и зажатой, но его это не остановило. Он с интересом стал двигать в ней пальцами, проверяя ее на прочность. Ее лоно оказалось узким и гладким, он уже предвкушал, как войдет в нее, делая своей. Вета зажмурилась от потрясения и отвращения, когда в ней оказался мужчина. Она сразу сообразила, что легко и быстро она не отделается. Это было в его глазах. Девушка едва не завопила, когда его большая ладонь накрыла нежное полушарие ее груди, сдавливая и изучая.
- Можешь не смотреть, Вета, - хмыкнул он, - но не чувствовать ты не можешь.
Он усмехнулся, когда девчонка буквально прожгла его ненавидящим взглядом. Он даже заинтересовался, что будет, когда она будет полностью в сознании. Точно спокойно лежать не будет. Вета красноречиво давала понять, что не позволит истязать себя, но Орбан надеялся, что он сможет унять ее. Неожиданно он навалился на нее, не прекращая пронзать ее пальцами, которые неумолимо пробивались в нее на всю длину, не встречая ненужных преград. Его дыхание стало шумным и прерывистым, сердце глухо стучало в груди: эта девчонка завела его что надо, он уже сейчас желал ее получить. Орбан уткнулся лицом в ее грудь, накрыл ртом сосок, втягивая его глубоко внутрь, в то время как его пальцы были заняты ее второй грудью и промежностью. Он сдавливал сосок подушечками пальцев, перекатывая его, тиская и заставляя твердеть от навязываемых, едва ли не механических ласк. Второму соску досталось еще горячее: он его теребил и прикусывал зубами, не оставляя ничего не тронутым.
Вета уже едва не плакала: Роман завелся, что надо, его пульсирующий член подрагивал и вжимался в нее, угрожая ей совершенно недвусмысленно. Он оторвался от ее груди, равнодушно рассматривая распростертое перед ним тело со зловеще поблескивающими огоньками в глазах. И вдруг Вете стало страшно, как никогда в жизни. Домас криво усмехнулся, его пальцы еще глубже вошли в нее, вызывая омерзение. Затем он извлек из нее пальцы, не собираясь больше тянуть. Он поудобнее положил ее перед собой и раздвинул ноги еще шире. Вета замерла, у нее даже на миг перехватило дыхание, стоило его твёрдой головке упорно коснуться ее складочек. Ей стало еще более дико, что до нее внезапно дошло, что все происходит на глазах ее отца-инвалида. Она судорожно дернулась, когда он одним резким толчком ворвался в ее стиснутое лоно. Она тихо застонала: каждый толчок причинял боль. Орбан вонзился в нее до самого конца, прорываясь сквозь спазмы, которые пытались не допустить его внутрь. Но он справился, войдя в нее до самого конца. Вета вскрикнула от боли и унижения, когда мерзавец приподнял ее бедра обеими руками, облегчая себе путь в ее плоть. Она съежилась под ним, чувствуя огромную толщину распирающего ее твердого члена, но крик застрял где-то в горле.
Орбан глухо застонал, чувствуя узкость ее лона, и резко дернул на себя ее бедра, насаживая ее на себя и врезаясь в нее, не вникая в ее чувства. Он крепко удерживал ее бедра на месте, двигаясь в ней, как услужливо подсказывало его тело. Вета снова затихла под ним, терпя эту пытку, зная, что ничего не может сделать. Домас мощно двигался, не убирая рук с ее бедер, управляя ими, ведь сама девушка не будет делать то, в чем он нуждался. На секунду он остановился, оставаясь в ней, но не потому, что закончил. Он согнул ее ноги в коленях, просунул под них руки, прижал ее колени к бокам, раскрывая ее еще полнее для своих рывков, и снова начал вколачиваться в нее, проникая еще глубже. Бедра и внутренние мышцы Веты уже начали ныть и побаливать от напора мужчины, который делал с ней все, что желал. Его серебристые глаза смотрели прямо в нее, и она видела, что он получает удовольствие, не смотря на мерзкий акт, совершаемый по отношению к ней. Его губы вернулись к тонкой шее и груди, оставляя влажные следы на коже. Он не отказывал себе ни в чем: Вета чувствовала его зубы на своем теле, но они не калечили ее, а лишь давали почувствовать, как предупреждение их возможностей.