У нее за спиной Орбан занимался приготовлениями к ужину. Он посматривал на девушку, поражаясь ее внутренней и внешней красоте, которую он не смог растоптать, да после такого дня уже и не сможет. Она своим молчаливым созерцанием оглушала громче, чем если бы кричала: она прощалась с этим миром, но уже не просила его спасти. Домас выпрямился, оставив горелку на треноге вместе со вскрытой банкой гречневой каши с тушёнкой. Она не подгорит на медленном огне. Он бесшумно приблизился к Вете и встал рядом, глядя совершенно по-другому на этот мир. Неожиданно он осознал, что этот мир, который он знал, скоро начнет погибать, а он, оказывается, привязался к нему. Он прожил здесь пятнадцать лет, почти забыл Сумару, не видел ее конца, но знал, что его планета погибла. А скоро он станет свидетелем бойни, которая смерчем пронесется по всей планете, корежа и меняя ее облик. Орбан смотрел на закат, но чувствовал тоску Веты, ее горечь по всему, что было ей родным и необходимым. Ругаться с Орбаном она не хотела. Его близость не напрягала ее.
- Не поверишь, - негромко произнес он, стоя возле нее, не касаясь и не глядя на Вету, - я совершенно забыл Сумару. Я так был занят собственным спасением и выживанием, что не помню, как выглядит моя планета. В мыслях только эта.
- Ты нашел здесь почти дом, Орбан, - тихо сказала она, обхватив себя руками. – Каждый человек нуждается в доме, где бы он не оказался.
- Я не видел гибели Сумару, - проговорил он. – Не представляю, что там произошло…
- Здесь начнется ад, Орбан, - дрогнула она. – Мы увидим все. Не пропустим.
- Я привык к Земле, Вета, - признался сумарунец, осознавая, что говорит правду. – Не хочется видеть ее конец.
- Вряд ли сумарунцы уничтожат планету, где находятся их люди, - успокаивая себя, произнесла Вета.
- Планета уцелеет, но мы увидим ее изменившейся, - прикрыл он глаза. – Я видел, как в лесу начался ад, когда упал «Энцелад»,.. но все началось еще в космосе.
- Как?
- Обломок попал в обшивку, - напомнил он будничным голосом. – Вот тогда все и началось. Я помню, как тряхнуло огромный крейсер. Мы не потеряли ни двигателей, ни генератора – вся внутренность осталась цела, даже ядро. А вот защитный экран отключился, обшивка начала отлетать. Мы экстренно задраили отсек с пробоиной. Детей и женщин сажали в спасательные капсулы… Мы нашли подходящие координаты для посадки… в тайге. Там было безлюдно, ни одного города. Мы хотели залатать пробоину и улететь. А вместо этого начался обстрел.
- Я никогда не попадала под обстрел…
- Мне было семнадцать, - ответил он. – Я помню, как вокруг зазвучали взрывы. В нас попали. Я помню огонь, крики, помню, как огромный крейсер дрожал, взрывался и с гулом летел вниз. Мы сорвались в штопор. Я до сих пор помню, как заложило уши, и я оглох на несколько минут во время удара. Начались взрывы… Мы едва успели вылезти из обломков, как обстрел начался на земле. Я помню борозду на земле длинную, широкую, глубокую. Она даже горела… деревья падали… Мы оставили слишком заметный след. Мы даже не успели приготовиться к нападению. Среди нас почти не было солдат. Одни мирные люди – ученые, исследователи и семьи. А тут: огонь, кровь, паника, смерть. Я помню, как за час, весь мир стал кровавым адом. Я помню, как у меня ушла из-под ног земля. Я пришел в себя уже на базе под замком с дыркой в груди. Меня спасли, а других не успели, не смогли. Я бывал под обстрелом, знаю, как рвутся снаряды, умирают люди. Я сам убивал, чтобы уцелеть, да и заработать тоже.
- Заработать? – вскинула она голову и уставилась на него, думая, что ослышалась, но Орбан не отвел глаз.
- А почему бы и нет? – холодно ответил он. – Я убивал по работе и по заказам. Но всегда проверял, кого стоило убрать, а кого нет. Я забирал жизни, поэтому прежде чем нажать на курок, все проверял сам. Я никогда не трогал женщин и детей.
- И снова ты окажешься в эпицентре очередной войны. - Как и ты, - пожал он плечами. – Чтобы уцелеть обоим, Вета, придется действовать сообща. А для начала надо поесть. Идем к столу.
- Да, - вздохнула она, тряхнув головой и отгоняя дурные мысли: она не надеялась, что беда пройдет стороной, просто зрела надежда, что, если не думать, не приближать, то можно отложить катаклизм. Это было наивно и по-детски, но она ничего не могла с этим поделать.