Концерт удался на славу. Еще не было и десяти, когда телефон Голобородько залился тревожными трелями и запричитал голосом Валерии:
— Володя! Ты меня слышишь? Ты где?
— Слышу, — степенно произнес он. — Я дома. У меня, гм, гости.
— Срочно приезжай! — крикнула Валерия. — Тут такое творится!
— Что происходит, Валерия Викторовна?
— В дом ломятся неизвестные. Или те, с битами. Или Николай кого-то подослал, не знаю. Их трое, все в колпаках до подбородка. Окна бьют, двери вышибают…
— Еду, — сказал Голобородько голосом благородного героя. — Элла! — крикнул он воображаемой подруге. — Собирайся. Ужин отменяется. Меня начальница вызывает.
— Быстрее, пожалуйста, — взмолилась Валерия. — И прихвати своих ребят на всякий случай.
— Сам справлюсь, не беспокойтесь. Сколько их, говорите? Трое? Я их один порву.
По дороге Голобородько распорядился, чтобы через полчасика «налет» повторили, а потом драпали без оглядки, якобы напуганные его присутствием. Получилось более чем убедительно. И Валерия, и Вика, и Моника Карловна преисполнились такой благодарностью к спасителю, что накрыли для него стол, несмотря на позднее время.
— Ты ведь не успел поужинать из-за меня, — виновато произнесла Валерия.
— Не только поужинать, Валерия Викторовна, — подмигнул Голобородько. — Но это дело поправимое.
— У тебя, наверное, отбою нет от поклонниц, — льстиво сказала Моника Карловна.
— Все это суета сует и всяческая суета. Время собирать камни, и время кидаться ими. Мне жениться пора. Дети, семья, то да се. Отгулял свое. Годы берут свое.
— Это так, — согласилась Валерия. — Желаю тебе поскорее найти свою половину.
Она подняла бокал с красным вином. Голобородько чокнулся с нею стаканом апельсинового сока. Они плотно поели и осоловели. Моника Карловна повела Вику наверх, укладывать спать.
— Детская психика очень ранимая, — заботливо сказал Голобородько. — Если ее опять напугать, то девочка может заикой стать. Или — фьють! — он повернул пальцем у виска.
— Прекрати! — нахмурилась Валерия.
Еще пять минут назад она намеревалась предложить ему переночевать на диване в гостиной, но вдруг напряглась и захотела, чтобы он поскорее покинул ее дом. Голобородько почувствовал перемену ее настроения.
— Пожалуй, поеду, — сказал он, вставая. — Проводите меня, Валерия Викторовна.
— Конечно.
Они вышли в холл. Голобородько, шедший вторым, плотно затворил за собой дверь, обхватил Валерию вокруг талии и запечатал ей рот своими усами и губами. Она пискнула, вся извиваясь.
— Только кричать не надо, — предупредил Голобородько, запуская руку ей под юбку. — Шок будет для девочки и мамы.
— Да как ты!..
Он стянул с нее трусы до колен, приподнял и стал раскачивать из стороны в сторону, чтобы трусы соскользнули с ног. Как только это произошло, Голобородько повалил Валерию на ворох верхней одежды на кушетке и воткнулся в нее так быстро и легко, как будто проткнул пальцем брусок подтаявшего масла. Валерия даже опомниться не успела, как они оба закачались вперед-назад, слушая скрип кушетки под собой.
— Прекрати! — пропыхтела Валерия.
— Поздно, — пропыхтел он в ответ. — Не могу.
Хмельной мозг подсказал ей расхожую поговорку о том, что, если изнасилование неизбежно, то нужно расслабиться и получать удовольствие. Так она и поступила.
Глава тридцатая
Обида и злость
Новый год Самурай встретил у родителей. Ему была противна сама мысль о том, чтобы провести эту ночь в одиночестве. Тупо сидеть перед телевизором со стаканом в руке и слушать, как за окном гремят салюты? Или ворочаться в постели без сна, тщетно убеждая себя, что ничего особенного в новогодней ночи нет? Или, быть может, шляться по пустынным улицам в надежде на счастливую встречу, которая перевернет всю дальнейшую жизнь? Но такая встреча уже состоялась, и ничего хорошего она Самураю не принесла. Вернее, хорошее, конечно, присутствовало, но лучше бы его совсем не было, чтобы не сожалеть теперь, не мучиться и не терзаться от приступов обиды и ревности.
То, как обошлась Валерия с Самураем, не оставляло сомнений в том, что она готовилась к этому шагу заранее. Целовала его, принимала ласки, а сама лишь использовала его в своих целях, зная, что избавится от него, как только он сделает все, что от него требуется. И он сделал. А теперь прозябал в тесной убогой конуре, снимаемой посуточно.