Пятый стоит к нам в профиль, и мы видим только тот глаз, что закрыт марлевой повязкой. Поэтому, нелегко понять выражение его лица.
— Удачи, — произносит он, а затем проходит через двери ангара, прикрывая их за собой.
Около минуты мы втроем сохраняем полную тишину и неподвижность, немного опасаясь того, что в следующую секунду сюда ворвется отряд могов. В конце концов, Девятый вырывает у меня свою руку и становится видимым.
— Так. И что это за бредятина сейчас была?! — восклицает он. — Этот телепузик пытался только что помириться или просто окончательно впал в маразм?
— Без разницы, — отвечаю я. — Главное — Восьмой у нас. С Пятым разберемся в следующий раз.
— Он одинок и потерян, — мягко говорит Марина, тоже отпуская мою руку. Она замечает, как я потираю ее, пытаясь согреть, ведь от нее все еще веет холодком, и хмурится. — Прости, Шестая. Он меня вывел.
Я отмахиваюсь, не желая сейчас вникать в проблему контроля Наследия Марины. На цыпочках подхожу к дверям ангара, между которых осталась щель, и успеваю увидеть, как Пятый поднимается по трапу на военный корабль, последним восходя на борт. Как только он исчезает внутри, трап втягивается в нижнюю часть корабля, и гигантское судно начинает подниматься вверх; его двигатели работают очень мягко, что при его размерах кажется невозможным. Когда он достигает определенной высоты, его поверхность начинает мерцать, и мне становится трудно различать его на фоне розового облака. Огромные, практически бесшумные, оборудованные каким-то устройством невидимости, — и как мы должны сражаться против чего-то подобного?
— Такое чувство, будто тебе и правда его жаль, — говорит Девятый Марине.
— Еще чего! — огрызается она, но я слышу в ее голосе некоторое сомнение — даже в этом грубом образе, которым она прикрывается, имеются дефекты. — Я… ты видел его глаз?
— Ты про ту дыру в башке, которую он залепил пластырем? — отвечает Девятый. — Скоро чувак обзаведется еще несколькими.
— Думаешь, Восьмой бы этого хотел? — с искренним удивлением спрашиваю я. — Он жизнь свою отдал лишь бы мы не поубивали друг друга.
Корабль исчезает из поля зрения, и я поворачиваюсь лицом к остальным. Девятый покусывает губу и опускает взгляд в пол, обдумывая мои слова. Марина села в кресло, где сидел Пятый, сбоку от Восьмого и, осторожно прикоснувшись к электродам, просовывает пальцы сквозь силовое поле. Когда ничего не происходит, она осторожно перебирает его вьющиеся волосы. Ее глаза блестят от выступивших слез, но она сдерживается.
— Я знала, что найду тебя, — шепчет она. — Прости, что вообще тебя оставила.
Уставившись на Восьмого, я подхожу к столу, чтобы присоединиться к Марине. Может, это мое воображение, но, мне кажется, будто на его губах играет умиротворенная улыбка.
— Жаль, я не успела узнать тебя лучше, — говорю я Восьмому, легонько кладя руку ему на плечо. — Я бы хотела, чтобы наши жизни сложились иначе.
Девятый мнется, но, в конце концов, присоединяется к нам у стола, вставая рядом с Мариной. По началу, он избегает смотреть непосредственно на тело Восьмого, его губы сжаты, мышцы на шее сокращаются, будто он пытается поднять что-то тяжелое. Ему стыдно, осознаю я. Кажется, это дается ему с огромным трудом, но, в итоге, он опускает взгляд на Восьмого. И тут же застегивает мешок чуть выше, чтобы скрыть ужасную рану Восьмого.
— Блин, чувак, — говорит он тихо. — Прости меня за… — Девятый встряхивает головой, проводит рукой по волосам. — В смысле, спасибо, что спас мне жизнь. Пятый прав, э-э, наверное тебе и правда не стоило этого делать. Если бы я просто заткнулся, то, сейчас ты бы наверняка был… черт, мне так жаль, Восьмой, так жаль.
Девятый судорожно вздыхает, очевидно, сдерживая слезы. Марина нежно кладет руку ему на спину и прижимается к нему.
— Он бы тебя простил, — мягко говорит она и добавляет: — Я прощаю.
Девятый обнимает Марину и прижимает ее к себе с такой силой, что она взвизгивает. Он зарывается лицом в ее волосы, пряча слезы. Все это время я не переставала лихорадочно думать о Джоне, Сэме и остальных, беспокоиться о том, как мы отыщем к ним дорогу, живы ли они вообще, не поймали ли их, но вид вот таких Марины и Девятого, помирившихся, начинающих излечиваться, дает мне надежду. Мы сильные. Мы преодолеем что угодно.