– Ладно, согласен с адвокатом. – стал оправдываться Оскар – Не нужно было ссылаться моему брату на наших родню из средневековья, чьи личности забыла упомянуть предвзятая история. Сколько замечательных людей сгинуло из жизни, оставшись безвестными, хотя они были великими. Забывали даже королей, герцогинь, принцев, виконтов. Всех нельзя знать. Если вы хотите доказательства вины этого поляка, они у нас есть, и никто в этом не должен сомневаться. – Оскар фамильярно ткнул пальцем на меня и свирепо надул ноздри – в ее квартире обнаружили мои вещи, мои фотоснимки, одежду моей жены. И кто застал ее с поличным, ваша честь? – Спросил судью цыган и тут же ответил – наши неутомимые стражи порядка, благослови их Аллах, поймали за руку подлую воровку. Преступница не успел скрыться и избавится от улик, как была схвачена, зато успела спрятать статуэтку, подлая негодяйка.
– Это все мы слышали, господин Чабанович – ответил судья – но ваши притязания на два миллиона долларов остаются беспочвенны.
– Как вы не поймете, ваша часть, мои притязания не к двум миллионам, а к компенсации за вещь, эквивалентную двум миллионам.
– Это одно и тоже.
– Пускай будет так, ваша честь. Я всего лишь предлагаю обвиняемой сделку, на чистосердечное признание.
На этих словах адвокат Оскара испугался услышав, очевидно, внеплановую речь Чабановича. Он взглянул на него, разинув рот, словно у того съехала крыша.
– Я предлагаю обвиняемому, чья виновность не подлежит сомнению, и чья перспектива загнивать много лет в тюрьме…
– Это не вам решать, товарищ Чабанович. – перебил судья.
– Хорошо – небрежно процедил цыган, и продолжил – предлагаю чистосердечное признание, взамен на свободу, счастье и удовольствия жизни.
Опешивший Фарид, одновременно, стал что-то активно шептать Оскару на ухо, но, алчность цыгана была выше вразумлений, и он отмахнулся от адвоката.
– Этих прелестей жизни, комфорта, любови к мужчинам, – говорил Оскар – вы Мазур лишитесь на долго. Вместо секса у вас будет любовь к женщинам, а вместо комфорта и свободы одни лишения и тяготы плоти. Ваша вина, в краже моих вещей, не нуждается в доказательстве. А сказку про исчезающие чернила, вам придется рассказывать зекам на ночь грядущий.
Адвокат Оскара со стыдом приложил кулак ко лбу и застыл в позе, как это делают люди, когда убеждены, что близкий их родственник публично опозорился. Он буквально краснел за своего клиента, и еще раз попытался остановить разгоряченную реплику безумца. Но тот, сделав кислую физиономию, остановил его жестом ладони и продолжал:
– Если подумать хорошо, вам дадут за кражу лет восемь. А за Пабло Пикассо, принудительные работы, на протяжении стольких лет, пока вы не покроете сумму, равной цене статуэтки. В таком случае, у вас целой жизни не хватит. – Захохотал цыган и судья забарабанил судейским молотком. Но вдруг на сцену вышла, небольшого роста, черноволосая, загорелая испанка, средних лет в традиционной шляпе. Она влетела в зал, как метеор, так внезапно, что судья, адвокаты, присяжные и вся династия Чабановичей, изумились чудесному явлению.
– Это в том случае, мой дорогой Оскар, если тебе удастся доказать существования статуэтки – заявила испанка, – и похоже было, что говорил он с испанским акцентом.
Первое, что мне пришло на мысль, что это приятельница цыгана, было в ней что то от цыганского: грубые черты лица, смуглая кожа. Однако она говорила с испанским акцентом, что почти меня убедило в том, что мы имеем дело с испанкой. Она скинула сомбреро на спину и обняла Оскара, как старого приятеля, с которым не виделась пол века. Но цыган не смог признать незнакомку, и отшатнулся, как от проказы. Он глядел на испанку с крайним опасением.
– Это я друг мой, Хулиета, вспомнил? - спросила испанка и Оскар рассеянно почесал свою репу, оценивая ситуацию с выраженным недоверием, пытаясь опознать пожилую женщину.
– Я принесла тебе статуэтку, Оскар. Неужели ты меня не узнал?
Эти волшебные слова, мигом оживили цыгана, и он сразу же признал испанку.
– А, Хулиета… статуэтку. Где ты так долго была Хулиета, куда пропала, моя хорошая, – фальшивил он незнакомке?
Они обнялись притворно, но весь вид цыгана все равно выражал тень недоверия.