Осенью, ровно через месяц, от начала моего прибытия в Лефортовскую тюрьму, из камеры меня перевели в общий барак, в котором было много иностранных шпионов, и в котором содержали подпольных контрразведчиков, революционных агентов, киллеров и подрывников, и многие из них, с самого начала моего визита в барак невзлюбили меня. Как только я перешла порог казармы на меня начали смотрели как на суку, которая трахнула их мужей и матерей. Было ощущение всеобщего заговора против меня. Некоторые заключенные, которых я узнала, кипели неудержимым желанием убить меня. Были личности, которым я мешала жить, и которые из-за меня потеряли годы жизни в заключении. Я чувствовала себя наживкой провалившийся в логово хищной стаи гиен, оскаленных лютой злобой на меня. Двое китайских девушек киллеров, огромная и жирная скандинавка, чувствующая себя хозяином, и само собой разумеющийся – хитрая старуха-Шпик. Все они особенно меня ненавидели. Шпик захохотала так злорадно и зловещи, когда меня увидела, что по телу у меня пробежали мурашки от невыносимой ярости. Она всем своим видом давала понять мне, что именно этих обстоятельств она целую вечность ждала.
– О, на этот раз я точно не поверю в случайность. – продолжала зловещи хохотать старуха – Именно так фортуна судьбы иронизирует над тобой.
– Мазур ты прям вовремя, еще бы два дня, я бы ушла бы в запой от скуки, что до сих пор не смогла почесать руки от твое изысканное кукольное личико – прозвучал как из медной трубы могучий голос скандинавки, которую здесь звали Норманн. Она была здорова, и обожала кулачные состязания.
Она говорила с едва уловимым акцентом и была похожа на рокера, в кожаной куртке, натыканной стальными клепками, и в тонированных очках. И это несмотря на то, что почти все в бараке заключенные были в тюремных робах. Из чего я заключила, что скандинавка в бараке иноагентов главная, и на особом счету у тюремного начальства. В чем я не была удивлена, потому что не раз слышала про Нормана, что эта особа облизывает того хозяина, который дал лакать ей из блюдечка. К ней со снисхождением относились по той причине, что она была главной осведомительницей, и сливала КГБ своих же коллег из подразделения «SOG”. Она столько же важна для чекистов, сколько важны стукачи для начальника тюрьмы. Она разбалтывала и запугивала шпионов, а затем сливала информацию, туда, откуда кормили ее из ложечки. Она работала то на одну оппозицию чекистов, то на другую, но не как двойной агент, а как продажная куртизанка. И это качество, объединявшее ее со Шпик, притянуло их общие интересы и дружбу. Кстати говоря, тонированные очки Норманн носила из-за врожденного отсутствия радужной оболочки глаза. Но во всем остальном она выглядела, по честолюбивым мотивам.
– Может тебе выдать запасное полотенце и снабдить бинтами? У меня их много – так же с акцентом, обратилась ко мне какая-то черномазая, ехидная кубинка, лет тридцати пяти. Как потом выяснилось она была кладовщик и выдавала новичкам сменную одежду с бельем.
Я промолчала и прошла к своей койке, и она добавила под гул смеха заключенных:
– Кто-то ведь должен вытирать с полу кровь. Здесь ночью она рекой льется!
Ее истошный смех подхватили другие женщины арестантки. После этих слов кладовщицы, многие с испытующим любопытством оценивали меня, а в лицах их отражалась жажда увидеть меня, какова я на деле.
Тяжко выживать там, где все против тебя, и где коллективным мнением управляют – здоровенная, не самая умная стиляга, и самая хитрая русская старуха. Сложно себе представит, что будет со мной этой ночью. Тем не менее, выслушав с десяток нелестных комплиментов и угроз, я с каменным бесчувствием на лице улеглась в выделенную мне койку. Был вечер и я, включив настенную лампу, стала читать. Спустя час, никто со мной не разговаривал. Многие иностранные зеки неплохо умели разговаривать на русском и были увлечены бурными спорами, и игрой в карты; смеялись и пили чай. Изредка какая-нибудь женщина из компании Шпик поглядывала в мою сторону и в эти секунды мне было ясно что их беседа касалась меня. Я понимала, что против меня что-то замышляют, но я, не отрываясь от книги, с тем же каменным бесчувствием на лице, стала навивать себе в мысли страхи, что однажды ночью я не смогу проснуться. Это жутко изводило нервы, а спать вовсе не хотелось. Вдруг я отчетливо осознала, что перевели меня не случайного в барак к агентам отморозкам. Конечно, эта мысль еще раньше должна была прийти мне в голову, но я была сбита с толку стрессом. Я знаю, что в тюрьмы для политзаключенных, зеков распределяют в разные камеры, в зависимости от их типа наказания и степени тяжести преступления. И это для того, чтоб хладнокровный киллер по чьему-либо заказу не прикончил, например, какого-нибудь бюрократа или чиновника. В этом тюремном отсеке были одни диверсанты, киллеры, и мафиози. Я конечно догадывалась почему я оказалась рядом с ними. Этот старая и ядовитая гадюка, имея связи в верхушке, подстроила мой перевод в казарму. Я чувствовала так же, что чья-то могущественная невидимая воля с верху направила меня в Лефортовскую тюрьму. Теперь я уже наяву сознавала насколько старуха-Шпик ненавидела меня, и насколько жаждал расквитаться с моей жизнью. От этой мысли я преисполнилась адской яростью и готова была изувечить ее до полусмерти. Но еще больше я разозлилась, когда эта мерзкая гадина, демонстративно, очевидно специально, зашагала мимо меня, чуть ли не парадным маршем к своей койке, расположенной в противоположном ряде спальных мест, прямо на против меня. Она плюхнулся в кровать, раскрыла газету и сквозь нее стала колоть на меня взглядом, с издевкой ухмыляясь, и обещая этим молчаливым взглядом устроить мне какой то неприятный сюрприз. Этим она пыталась морально сломить меня или свести с ума. И сказать честно, немного ей это удалось. Но я была во гневе, и была уже совсем близко от того, чтоб вскочить со своего места и забить мерзавку кулаками.