– Это те самые чернила, из-за которых, ты в столь бедственном положение, – сказал он разглядывая меня как на анатомический труп.
– Оставишь мне чернила? Или их тебе надо вернуть? – спросила я, и Лагранский поставил флакон на тумбу. Я потянулась за ними и с уверенностью констатировала, что боль в теле уже не такая зудящая как раньше.
– Что ты с ними будешь делать? - спросил он, когда я зажала в кулак флакон.
– Не знаю, – ответила я, и Лагранский усмехнулся, пожелал мне здоровья и покинул палату.
****
Наконец, мне сняли бинты. Когда я взглянула на себя в зеркало, на голом теле все еще красовались ссадины и порезы. Цвет тела был настолько мертвецки мрачен, словно патологоанатом только что воскресил меня в морге. В день, когда меня выписали из лазарета, тюремная начальница, вызвала меня в свой кабинет. Фамилия этой особы была у всех на устах, и звали ее Глинкина. Это была среднего возраста, полноватая, женщина с очень густой шевелюрой волос, похожей на капроновую мочалку, и с харизмой на лице алчной бюрократки. Несмотря на то, что начальницей тюрьмы для политзаключенных Глинкина стала относительно недавно, было ясно, что она, так или иначе, сотрудничала с КГБ: страсть выпотрошить информацию выражалось в ее манере пытливо смотреть в глаза. Когда я вошла в кабинет, где она, сидя за рабочем столом, листала ведомственный журнал, она указала мне на стул. Затем, отбросив журнал, обратилась ко мне с заумной речью:
– Ты необычайная девушка, Мазур, и какая-то совсем неубедительная полячка. Неплохо, Мазур, хоть и с наигранным акцентом, говоришь по русски.
Глинкина мило усмехнулась и тут же прищурилась на меня, как первоклассный спецагент, в которого она играла. Каждая из нас, в данный момент, отыгрывала свою роль.
– Статус публициста так же тебе не к лицу, дорогая, – говорила Глинкина. – Особенно, если вспомнить, как ты нокаутировала шестерых агентов. Некоторые из которых тебя не плохо знают, и утверждают, что ты работала на их подразделение SOG. Это правда?
– Было такое, давно – призналась я.
– Замечательно. Значит у нас с тобой есть общая профессиональная тема для обсуждения. Ты могла бы со мной поделиться нужной информацией?
Я посмеялась тому, какой общий профессионализм нас может объединять? Но согласилась на сделку, чтобы собиралась блефовать.
– Что вы хотите знать? – спросила я, готовая сразу приступить к делу, и ублажить любые ее запросы, высасывая информацию из мизинца моей правой руки.
– Я хочу знать. Ты работала когда-нибудь на английскую разведку?
Было заметно, как начальница тюрьмы старалась ловить каждое мое микродвижение лица, изображая себя прозорливой кагэбэшницой. И я, закрыв на это глаза, как можно искреннее слукавила ей:
– Да, конечно. Я работала в MI6. Я отвечала за анализ и сбор информации.
Моя цена тут же возросла, а алчность Глинкиной, заставила ее подавиться слюной. Она закашляла и продолжила допрос:
– Вот это мне и важно Мазур. Ты не представляешь, как ты мне нужна – снова откашлялась она в руку, и загорелась как бенгальский огонек, сжав в нетерпении, крепко свои ладони.
– Скажи пожалуйста, Мазур, насколько ты компетентена во внутренних делах английской разведки?
– Более чем достаточно.
– Прекрасно. Слава богу Мазур, что ты не конченая дура, и откликнулась мне на помощь. Ты ведь из нашего комитета? Правда?
Я кивнула утвердительно, и вскипела от упоминания неприятной детали в моей истории, от мысли, что эта организация разбила мне сердце. И хоть это вина отдельных людей, я предпочитаю скрыться с горизонта ее влияния, чтоб сохранить себе жизнь.
– Отлично. Мазур. А теперь послушай меня, девочка моя. Все с чем ты со мной сейчас поделишься по секрету, послужит тебе наградой.
Ну да, конечно. Посмеялась я в мыслях, представив, как скоро меня объявят в национальный розыск.
– Дело такое серьезное, что ты можешь стать единственной спасительницей, кто спасет тонущую в дерьме миссию. О тебе на вечно останется память, – возносила мне вдохновительную речь Глинкина, – будут воспевать в народных поэмах и сочинять повести.
– Наконец то моя мечта детства осуществится. Спасибо за предоставленный шанс отличится, – заявила я клоунессе гороховой, и спросила ее, – а вы какое отношение имеете к секретной миссии и к шпионажу в целом?
– Мне поручено дело государственной важности. Запомни Мазур. – заявила она неуверенно.
У меня была уверенность, что награду вовсе не мне собираются вручить, и петь заслуженные дифирамбы с героическими повестями, а этой самозванке советской разведки. Но я подыгрывала ей, ибо мой задуманный замысел был уже так ощутим и реален.