Что больше всего усложняло мою проблему, это то, что вещи эти оказались вовсе не старухи-Шпик, а некоего телевизионного общественного деятеля из соседнего дома. Этот мерзкая сволочь украла чужие вещи, и посылкой послал мне на свой адрес, написанный на коробке исчезающими чернилами, с расчетом сыграть на моих амбициях. Изощренная мерзавка и сущий дьяволица, сделала так, чтоб ни капли подозрения не подало на ее соучастие в махинации и обстоятельства кражи.
Меня отвели в полицейское отделение, где выпытывали чистосердечное признание. И поскольку мне ничего было сказать следователям, кроме слабых аргументов и банальных объяснений, дела мои были очень скверные.
Сложность дряни, в которую я попала заключалась в том, что чертов общественный деятель, которого обокрали, подключил всю рать журналистов в расследование, потому что, был украден его дорогущий Итальянский светильник и статуэтка, стоимостью два миллиона долларов. Что значило, что моя персона будет во всеобщем внимании, и что могло бы вызвать беспокойство у моих координаторов.
****
Я связалась с Лагранским, и он обещал выпутать меня из этой тины, отчего я слегка утешилась. Однако на утро он мне перезвонил, и попросил явиться в его офис, что я и сделала. Когда я явилась в Москву, у нас с Лагранским состоялся разговор:
– На меня в суд подают, меня поймали за руку как почетного члена лузеров, – пояснила я ему. – Я имею дело с этим геморроем из телевизора, общественным деятелем. Журналисты ходят за ним как прислужливые лакеи и у них знакомые связи с полицией. Если за дело возьмется какой-нибудь слишком пронырливый и въедливый прокурор и пронюхает мои отношения с Вашингтоном я могу прослыть, как иностранный шпион. Они обыскали мою квартиру, и к счастью ничего не нашли.
– Есть небольшая правда в твоих гипотезах. Я попытаюсь уладить ситуацию. Твое дело ждать адвоката, которого я тебе вышлю – сказал мне майор.
– Что делать со Шпик?
– Трудно сказать. Тебе не повезло. Скользкая она баба. Повлиять на нее не могу. Слышал она хвостиком виляет перед главой НКВД, кокетничает с ним как потаскуха. И странно, что она может кого-то возбудить.
Я подсчитала оставшейся время на осуществления моего плана, который должен был все поставить на свои места. Еще вчера, ночью, я досконально обдумала все нюансы и решила, что моя идея достаточно реализуемая. Я условно свободная, с подпиской о не выезде, благодаря хлопотам Лагранского, поэтому времени, до судебных тяжб, у меня хватало достаточно. Я простиль с Лагранским, переночевала в гостинице, и к семи часам утра села на поезд. К двум я прибыла в Питер. Потом явилась в полицейский участок, отчиталась, и под конец вернулась домой.
У меня была мысль, так же как у моей соседки, установить бронированную дверь, и слегка усовершенствовать ее, обив карбоном. Когда я привела это желание в исполнение, и монтажёры, установили электронную дверь, я меньше стала волновался, от мыслей, что Старуха проникнет в мою квартиру, и установит жучки.
Затем я переключилась на исполнение моего замысла. Мне нужно было вывести Шпик на чистую воду. Я могла сделать так, чтоб развязать ей язык. Был у меня эффективный способ, которым я в очень редко пользовалась, и который, в моем случае мог бы помочь все сделать правильно. Зная, что шансы у меня не много, я приступила к делу.
Два или три дня я заготавливалась: искала и находила необходимые мне технические средства, измеряла, считала метры и проводила опыты собственных экспериментов, и пришла к общему знаменателю, что лучший способ, это привязать флакон сыворотки правды к заготовленной четырехметровой бамбуковой трости, и пропихнуть ее в приоткрытую фрамугу квартиры Шпик. Для этого я, прикрепила к бамбуковой трости камеру слежения и стала дожидаться момента, когда летняя июльская духота вынудит ночью старуху проветрить помещения. Вообще, она редко открывала окна, и шторы ее были всегда задвинуты. Она была предельно, до болезни, насторожена и всегда маскировалась, закрывая лицо шляпой, когда выходила из квартиры.