Наступил момент, когда меня стало бесить оттого, что ее окна уже несколько дней не открылись для проветривания помещения. – «Может эта параноидальная больная думает, что какой ни будь шпион внезапно проникнет через ее окно в виде реинкарнации летающего термита и пронюхает все ее шпионские секреты?» – Ухмыльнулась я в мыслях.
Следующей ночью, в пик жары, перед самым сном, когда сонливость почти взяла надо мной вверх, я услышала еле различимый скрип, и пулей подскочила с кровати к окну, высунув голову на улицу. Форточка старухи-Шпик и окно дальней ее комнаты были приоткрыты, а на кухне горел свет. Я выждала несколько минут и приступила к делу. Я просунула на улицу бамбуковую трость из моего окна, и стала пропихивать в фрамугу соседней квартиры. Перед моими глазами стоял штатив с установленным на него экраном слежения. Когда микрокамера уже в одном метре находилась от фрамуги, я удостоверилась, что на кухне никого не было, и просунув ее в помещение кухни, осторожно продвигалась к кастрюле с борщом. Я намеренно выгнула трость таким образом, чтоб ее пропихнуть к намеченной цели. Чтобы содержимое флакона вылить в кастрюлю с борщом, я стала поворачивать ручку трости, и чтобы не наделать лишнего шума, осторожными движениями, наклонила флакончик сыворотки. Картинка на мониторе перевернулась, и я заметила в кадре какое-то движение, и в следующую секунду, руку с подставленным средним пальцем старухи-Шпик. Затем она ехидно скривила губы, схватила с плиты сковороду, и вырубила ей мою камеру. Монитор погас, и я выругалась.
Я рассчитывала, чтобы Шпик отведает борща с разбавленной в него сывороткой правды, забудет старые обиды и в задушевной беседе изольет свою душу. раскаянием и правдой. Затем, записав ее чистосердечное признание, я могла бы обратиться в комитет, и предоставить им запись. Но я прогорела, недооценив ситуацию.
Через день, раздался звонок в дверь, и я насторожено заглянула в дверной глазок, увидев размытый силуэт полисмена. Я не видела его лица, ибо линзы глазка были размыты. Посчитав это странным, я задумалась, что, опять хотел от меня полицейский.
Я отворила дверь и так не осторожно, что в следующее мгновение пожалела об этом. Проклятый полисмен, оказался старухой-Шпик, которая выбила дверь ногой и наставила на меня дуло девятимиллиметрового Беретта. Я пропустила ее и пожалела, что недооценила ее маленького роста и щуплого телосложения.
– Иди в комнату! И присядь на диван – приказала мне Шпик.
Она провожала меня в комнату, не спуская с меня пристального взгляда, и подталкивала пистолетом, чей глушитель упирался в мою спину. Я уселась на диван и затем она сама уселась на стул лицом ко мне.
– Вот ты скотина какая Мазур. Признавайся, ты хотела меня отравить?
– Нет. Я хотела подсластить.
– И что ты хотела этим доказать? -
– Я хотела, чтоб ты задумалась над тем, что все твои безумные действия приведу, к зеркально противоположной реакции – сказала я, и Шпик покривившись физиономией, фыркнула, и затем заявила:
– Только все наоборот получилась, ты усилила конфликт.
– Ты не неосторожна. Теперь по твоей вине меня станут допрашивать, и я могу невзначай проболтаться, и выдать тебя за шпиона.
– Это имеет отношение к ограблению соседей на ущерб в два миллиона долларов?
– Иметь, если в отчаяние мне придется раскрыть о тебе правду.
– Не сильна ты в попытках меня одурачить. К тому же ты станешь стрелять себе в ногу. Ты же понимаешь, что я отныне официальная гражданка с безукоризненной репутацией. И обвинить меня все равно, что обратить на себя пристальное внимание.
Понятное дело, что в реестровых архивах старуха-Шпик числилась легальной гражданинкой. Так так что доказывать обратное бессмыслица, при его связях с НКВД, обеспечивающим ей надежное прикрытие.
– А если найдутся умники, которые глубоко пороются в твоем прошлом? – предположила я.
– Нет у меня прошлого, у меня только настоящие.
– Окей. Я поняла. Твою обеленную совесть трудно теперь запачкать дерьмом.
– Пойми наконец! – сказала старуха, направляя на меня пистолет – у тебя выход один. Пытаться из всех сил самой не утонуть в навозной кучи.
– Ну ладно. Ты зачем пришла, застрелить меня?
Старуха сдержано ухмыльнулась и ответила:
– Очень хотел бы, но мне нужно, чтобы ты помучилась. Потому что в мучении люди осознают все свои плохие поступки.
– Только и всего?
– Нет, насладится твоим горем, увидеть поражение и в конце жалкую кончину.
– Ладно. Для начала, могу изобразит тебе страдающую от горя вдову. Могу тебе помочится на пиджак слезами?