Когда она вошла в помещение госпиталя, она увидела, что раненый лежит на походной кушетке рядом с операционной. Санитары осторожно снимали с него куски обмундирования, промывали раны, готовя к операции. Померещилось ей или на самом деле танкист?
Маренн подошла ближе. Да, так и есть, — танкист. На рукаве еще сохранился опознавательный знак дивизии СС «Мертвая голова», унтер-офицерский погон и… и номер экипажа 216!! Не может быть!
«Документы есть?» — спросила Маренн, и голос ее дрогнул. Санитар протянул ей унтерофицерскую книжку. Она раскрыла ее. Унтерофицер Фридрих Зеллер, командир экипажа 216, …полка, …дивизии. Все окружающее поплыло у нее перед глазами…
— Он один? — спросила дальше, еще не теряя надежды. Но надежда рухнула сразу.
— Один, — ответил ей санитар. — У него вот еще, фрау — он протянул какие-то вещи. — Надо бы послать жене. Вдруг не выкарабкается…
Маренн взяла: цепочка, медальон, обугленный клочок фотографии. Не сразу узнала — точнее, не сразу смирилась с тем, что узнала. Медальон Штефана. — тут не может быть ошибки. Это ручная работа, ее портрет, единственный в мире. Она узнает свой профиль. Когда он был малышом, она надела ему на шейку… А это что? Фотография экипажа — он никогда не разлучался с ней…
Все сразу стало ясно — Штефан погиб. Маренн почувствовала, что вот-вот потеряет сознание. Вещи выскользнули из ее рук и упали на пол. Фотография перевернулась и, когда санитар поднял ее, она заметила рисунок и надпись на обороте.
Выхватив фотографию из рук санитара, Маренн посмотрела на нее — смертельной болью пронзили ее сердце слова, накарябанные на обожженном клочке: «Они погибли здесь», и крест. Страшный, черно-угольный крест. Крест на всей жизни.
Маренн не слышала, о чем ее спрашивали, что говорили. Она машинально сунула медальон и фотографию в карман халата, не замечая удивленных взглядов санитаров. Потом подошла к раненому. Казалось, все онемело, умерло внутри нее. Только мозг, эта совершенная машина, продолжала работать, подхлестываемая волей. Мозг — руки…
Маренн приказала отнести раненого на операционный стол. Но закончить работу не смогла — сердце не выдержало напряжения. Инструмент выпал у нее из рук, она потеряла сознание.
Когда она пришла в себя, раненого уже отправили в тыл. Она ни о чем не успела расспросить его. Собравшись с силами, Маренн обратилась к фон Айнзибелю. Она показала группенфюреру обрывок фотографии с указанием места гибели сына. Надеялась, что еще можно будет его найти.
Но бесконечно сочувствовавший ей, группенфюрер уже ничем не мог помочь: потеряв более 400 танков, немецкие войска отступали.
Русские армии, перейдя в наступление, прорвали немецкий фронт на протяжении 40 километров и глубоко вклинились в оборону. Орловская группировка распадалась. Ее громили по частям, и могила Штефана осталась далеко в советском тылу.
Когда в Берлин пришло известие о гибели Штефана, все, кто знали Маренн, были подавлены. Шелленберг не представлял, как сообщить ей о случившемся. Где находилась Маренн во время сражения, на каком участке фронта, и знает ли она о несчастье? А если она не знает, то как сказать ей? А кроме Маренн нельзя было забывать о Джилл, которая оставалась в Берлине и точно ничего еще не знала. Кто скажет ей?
Алик Науйокс сразу позвонил Скорцени во Фриденталь, где тот организовал свой тренировочный центр по подготовке диверсантов и разведчиков. Кто, как не он, должен предупредить Джилл, пока не приехала Маренн, чтобы потом матери было легче?
Во Фридентале дежурный ответил, что оберштурмбаннфюрера сейчас нет на месте. Он руководит полевыми занятиями.
— Прошу Вас, — настойчиво потребовал Алик, — переключите меня на полевую связь. Это говорит штандартенфюрер Науйокс. У меня важный разговор.
Уже через несколько мгновений он услышал голос оберштурмбаннфюрера.
— Скорцени, слушаю, — связь барахлила, в трубке все время что-то трещало. Алик поприветствовал друга, потом лукаво поинтересовался:
— Ведешь сражение?
— Да, — нетерпеливо ответил ему Скорцени. — Если можешь, перезвони позже. У меня нет времени.
— Я думаю, для этого у тебя должно найтись время, — серьезно возразил Алик. Услышав перемену в его голосе, Скорцени спросил обеспокоено:
— Что случилось? Что-нибудь с Маренн?
Алик улыбнулся, услышав его вопрос. Конечно, он все время думает о Маренн. Тем тяжелей сказать ему.