Безукоризненный нос без малейшей горбинки как будто специально слеплен для того, чтобы удостоверить, что его хозяин принадлежит к арийской расе. Немцы всегда гордились такими вот прямыми, ровными носами. Теперь же они возвели этот нос в своеобразную национальную религию.
Мягкие темные волосы, большие синие глаза, серьезные, проницательные и внимательные. А где-то внутри — искорки, веселые, интригующие, живые… На безымянном пальце — кольцо, украшенное кабошоном изумительного голубого цвета.
Улыбка этого весьма соблазнительного хищника производила обезоруживающее впечатление. Но почему «хищника»? Почему ей так подумалось о Шелленберге? Да, она не знала его прежде, она его видела в первый раз. Но все же… Должны же существовать в нем замаскированные вежливостью, изысканностью манер и обаянием столь возвеличенные в СС жесткость, твердость и непреклонность, и доведенное до абсурда превосходство силы вкупе с неукротимой гордыней — то есть все то, о чем, захлебываясь от восторга, твердил ей неоднократно Габель, превознося новую преторианскую гвардию фюрера, причем сам, принадлежа к этой гвардии, не обладал ни одной из упомянутых черт.
Молодой и красивый шеф, элегантный, подтянутый, который мог бы служить эталоном красоты и позировать для любого плаката, которых Маренн насмотрелась накануне на улицах Берлина, этот интересный, обаятельный мужчина, созданный, чтобы очаровывать женщин, глава разведки СС, зачем он сюда приехал? Что он хочет у нее узнать? Что ест на завтрак граф де Трай? Пожалуй, это последняя самая «свежая» информация о Франции, которую она способна сообщить ему после двухлетнего заключения в лагере. И почему его адъютант, будь он неладен, все время стоит у нее за спиной, как будто опасается чего-то…
— Возможно, я удивлю Вас, фрау Ким, возможно — нет, — Вальтер Шелленберг говорил все так же невозмутимо, спокойным, ровным голосом, — но мне хотелось бы сейчас называть Вас другим именем, тем, которое является Вашим настоящим именем, данным при рождении и нравится мне гораздо больше — Маренн.Это красивое имя для красивой женщины. Вы удивились?
— Нет, — ответила ему Маренн сдержанно. — Ведь я сама сказала его в лагере господину обер… — она замолчала, сделав вид, что забыла звание
— Оберштурмбаннфюреру СС Скорцени, — помог ей Шелленберг. — Верно?
Он даже не догадывался, что она думала о нем, впрочем… Что-то мелькнуло в его глазах, что-то… ну, как подобрать слово… мелькнуло и померкло, зачем ломать голову? А он? Интересно, что думает о ней Вальтер Шелленберг? Конечно же, совсем не то, что говорит сейчас, как и все мужчины на свете…
— Теперь мы знаем о Вас все, — продолжал господин бригадефюрер, — и лично я восхищен Вашим мужеством. Вы вынесли два года мук, много страдали — ни за что. Мы расследовали дело — Вы невиновны.
Маренн изумленно вскинула брови. Да не ослышалась ли она? Неужели на самом деле?
— Так я могу ехать? — спросила она с надеждой в голосе.
— Куда? — не понял ее Шелленберг.
— Домой. Во Францию.
— Не можете, — ее словно окатили ледяной водой.
— Но почему?!
— Вот об этом, фрау Маренн, я и приехал с Вами поговорить, — произнес Шелленберг серьезно и прошелся по комнате, заложив руки за спину. — Вы невиновны. Вас арестовали по ложному доносу. Мы определили, кто его написал: один из ваших аспирантов, которого Вы не допустили к защите диссертации.
— Я помню, помню, — кивнула головой Маренн, — очень неприятный юноша, да и бездарный. Я, признаться, подозревала его.
— Он будет наказан.
— Не стоит.
— Его накажет гестапо. Он работает на них. Он ввел их в заблуждение, указав на невинного человека, тогда как виновный, возможно, скрылся незамеченным. Но это не наше дело. Однако, являясь заключенной лагеря, Вы, фрау Маренн, также находитесь в ведении гестапо. И гестапо не собирается Вас освобождать.
— Что это значит? — возмутилась Маренн. — Доказано, что я невиновна, меня оклеветали, и я должна оставаться в заключении? Я не могу быть свободна. Почему? Я не понимаю…
— Потому что гестапо никого зря не арестовывает, — ее поразил ответ бригадефюрера, — а тем более не отпускает без веских оснований…
— Каковы же должны быть эти основания? — поинтересовалась Маренн язвительно, — Разве то, что я невиновна, само по себе не является достаточным основанием для освобождения моего и моих детей?