Оберштурмбаннфюрер провел пальцами по ее шее, расстегнул пуговицы на блузке. Маренн сомкнула ресницы: ну, вот оно… вот оно… Ради чего все было предпринято с его стороны.
Ну, возьми же, возьми! Возьми, если хочешь, силой… Но нет, он провел пальцами по ее выступавшим из бюстгальтера грудям… Внутренне Маренн сжалась в комок: «Ну, ну, что же ты медлишь, — стучало у нее в голове, — сорви одежду, сорви одежду, все теперь твое. О, господи… Какая мука… Ну!»
Он встал. И все так же не проронив ни слова, прошел в гостиную. Маренн откинулась на спинку кресла. Она понимала, что он страстно желал ее, но не уступил самому себе… Почему? Потому что знал,что она не отвечает ему взаимностью, ощутил, как, словно ежик, свернувшись клубком, она выставила против него иголки, хотя вслух не произнесла ни слова возмущения, не сделала ни единого протестующего жеста.
Он понял, что может взять ее только силой, наступить на ее обреченную готовность к любому унижению, без всякого ответного чувства… И не захотел ее покорности силе. Значит, его это не устраивает? Тогда… Что он ожидает? Не может же он рассчитывать, что проведя два года в лагере, она легко и быстро забудет обо всем?
Маренн закрыла глаза. В ее памяти вновь всплыли картины лагерной жизни. Сменившись с поста, один из охранников выбрал себе жертву среди женщин-заключенных и занимается с ней любовью прямо в бараке. Остальные женщины, собравшись кучкой, притихли и испуганно смотрят на них. Его плечи покрылись испариной, бедра равномерно движутся взад-вперед. Маренн увела детей в другой конец барака. Не нужно им видеть этого. Но как их уберечь, как?
Чуть приподнявшись в кресле, она прислушалась: уехал ли оберштурмбаннфюрер? Уехал, даже не известив, не попрощавшись, по-английски? Вышел из дома через флигель? Да, кажется, его нет. Маренн встала. На секунду задержалась перед зеркалом — поправить волосы. Потом прошла в соседнюю комнату.
Однако она ошиблась. Оберштурмбаннфюрер по-прежнему находился на вилле. Он стоял, облокотившись на спинку кресла перед камином, курил, упершись ногой, обтянутой блестящим сапогом, в каминную решетку, и смотрел на пламя.
Услышав шаги, он повернулся. Долгий пристальный взгляд светлых, прозрачных глаз — Маренн сразу захотелось убежать от него, спрятаться, закрыться в спальне.
Но, повинуясь этому требовательному, властному взгляду, она приблизилась. Не отрывая от нее взора, Скорцени бросил недокуренную сигарету в огонь и вдруг, крепко взяв за руку, притянул Маренн к себе.
Положив ей руки на плечи, он силой заставил ее встать на колени, буквально вмяв в пол. Побледнев и дрожа, Маренн послушалась. Держа одну руку у нее на затылке, он свободной рукой расстегнул ремень, пуговицы на форменных брюках и прижал ее лицом к выскочившему как разъяренный лев члену. Маренн хотела вывернуться, но он держал ее железной хваткой. «Только бы не увидели дети…» — промелькнуло у Маренн в голове.
Конечно же, она понимала, что он от нее хочет. Она осторожно скользнула языком вокруг влажной головки, затем взяла пенис в рот, двигая губами вверх-вниз по длине органа. Будто щипая струну гитары, она легонько дотронулась языком до «короны». И чувствовала, как напряглось все его тело, как он дрожит от наслаждения, затем снова провела по органу языком вниз и обратно наверх. Он застонал.
Потом, наклонившись, легко, как пушинку, поднял ее, и, сорвав трусики, усадил на свой член, страстно целуя лицо, шею, плечи. Маренн обхватила его коленями и чувствовала, как с каждым движением его члена усиливается ее возбуждение, а в груди разливается колоссальная сила жизни, обновления, радости…
— Что ты за женщина! — он перенес ее обессиленную, расслабленную на диван и сел рядом, положив ее голову себе на колени. Маренн лежала с закрытыми глазами. — Ты просто колдунья, ты творишь чудеса…
Маренн повернула к нему голову, взглянула ярко зазеленевшим, полными страстной неги взором в его лицо и вдруг, выгнувшись, снова прильнула губами к его члену…
Наутро, измученная, но счастливая, она со страхом и стыдом вспоминала о произошедшем. Потрясающие ощущения и настоящее наслаждение, которые длились всю ночь — в спальне Скорцени несколько часов подряд удерживал ее на пределе возбуждения, — все это оставалось с ней, когда на рассвете оберштурмбаннфюрер, нежно поцеловав ее, уехал в Берлин.
Маренн была готова провалиться сквозь землю. Она корила себя за слабость, она ругала себя, но не могла не признать, что такого физического и эмоционального удовлетворения не испытывала еще никогда прежде, даже с Генри. То же самое он мог сказать о себе. Впрочем, он и сказал, уезжая. Он возрождал ее к жизни — они были созданы друг для друга.