Сам же Генрих, будто увидел что-то, деловито зашагал в помещение, набитое электроникой и полками, похожими на сервера.
Это архивы – догадался Вилли.
Генрих включил терминал и стал набирать одному ему известные коды, чтобы просмотреть папки с файлами.
Вскоре он добрался до ещё одного фрагмента головоломки.
«Проект Вервольф», похожие документы были у него от отца, но здесь, в бункере, их было намного больше.
Оборотень, которого поймали спецвойска СС был инквизитором в Средние века, который собирался разоблачить и отправить на костёр одну ведьму, но прежде, чем он начал, она наложила на него проклятие ликантропии.
Также было указано, что оригинальное проклятие самое сильное, поэтому пойманный оборотень не может вновь стать человеком, а переданное через укус проклятие ослабленное, поэтому следующие в цепи оборотни могут становиться обратно людьми.
Убить же оборотня в облике волка можно только серебром. Также в одном отчёте было предположение, что ликантропия может не только придать сил, но и побороть многие недуги.
Генрих не заметил, как к нему подошёл Вилли.
Вы сталкивались с подобным прежде, не так ли? – спросил паренёк.
Генрих долго держал это в себе, но почувствовал, что пришло время рассказать.
Мой отец, штурмбанфюрер СС был укушен этим самым первым оборотнем, которого нацисты поймали в Альпах в 43-ем году. Дома мой отец в полнолуние обернулся ночью Вервольфом, и загрыз всю свою семью, только я остался в живых, так как был ещё ребёнком и спрятался за шкаф. Но я всё видел. Его потом загнали и, когда он трансформировался в человека, его поймали и в спешке увезли в лаборатории Туле, я больше ничего с тех давних пор о нем не слышал.
В молодости, когда служил в германском спецназе, пытался получить доступ к архивам разведки, узнать о судьбе отца, вдруг он ещё жив?
Я ещё надеялся получить ответы, разыскать его и взглянуть в его глаза, посмотреть, человеческие они или волчьи? Он понимал, что творил, когда убивал мою мать, братьев и сестёр? Мог себя сдержать? – по щеке старика прокатилась слеза. – думаю, я хотел свести счеты. Но тогда на верный след я так и не напал.
Вильгельм отошёл, обдумывал услышанное. Значит, его отец снова вернётся в человеческий облик? Он снова его увидит? Возможно, в данном случае хорошо, что Альберт не в себе из-за Альцгеймера, с горечью подумал Вилли, он не поймет, что сделал в больнице.
Его размышления прервало старинное немецкое ругательство, которое ныне мало где можно услышать.
Генрих, разбираясь в файлах бункера, явно нашёл что-то и не смог сдержать чувств.
Сукины лжецы – самое цензурное, что можно было разобрать из его гневной тирады.
Вилли обратился к старику – Что такое? Генрих сверкнул глазами и лишь отрывисто пробурчал – это моё дело, я должен наконец с этим покончить.
Старый солдат решительно зашагал по коридорам вглубь бункера, Вильгельм последовал за ним.
Генрих остановился у широкой стальной двери, запертой кодовым замком. Он, немедля, набрал комбинацию, прозвучал сигнал и дверь отъехала в сторону, пропуская внутрь.
По виду помещение напоминало то ли лабораторию, то ли тюрьму, а возможно было и тем, и тем.
Генрих, держа комнату под прицелом винтовки, подошёл к крайнему отсеку, тяжело вздохнул и потянул за рычаг, открывая камеру.
Внутри была кровать, а на ней очень старый мужчина, без сознания, с капельницей, ведущей к его руке.
Генрих медленно подошёл к нему и внимательно вгляделся в его испещренное морщинами лицо.
Отец – тихо промолвил Генрих. Затем он вынул иглу из вены старика на ложе, чтобы дать ему проснуться.
Прошло около пяти минут, но Генрих был терпелив, ведь он всю жизнь ждал этого. Старик открыл ярко-голубые глаза и удивленно посмотрел на седовласого сурового военного, держащего его на прицеле и молодого паренька с винтовкой, стоящего позади.
Кто вы? – слабым хриплым голосом спросил у присутствующих.
Не узнал, старый мясник? – едва сдерживая гнев, вопросом на вопрос ответил Генрих. – Хотя у меня остались лишь военные фотографии, я узнал тебя, отец, а твой взгляд я вообще никогда не забуду, хотя мы уже более полувека не видели друг друга. Но я также прекрасно помню твои другие глаза, жёлтого цвета, глаза убийцы моей матери, всей моей семьи.
Генрих? – откликнулся старец – сынок? Сколько лет прошло? – на глазах старого нациста появились слёзы.
Теперь уже не важно, время не обернуть вспять, свои ошибки не исправить – сжатым губами процедил Генрих.
Я не мог управиться со зверем, мною управлял дикий голод, я был вынужден ему подчиниться, сын – прошептал старик.