Понимая, что мой провожатый может проснуться в любую минуту, и тогда шанс спастись будет для меня навсегда потерян, я мучительно раздумывал над тем, что предпринять. Медленно и осторожно, так, чтобы не дергать веревку, я обогнал мою лошадь и приблизился к спящему арабу. Тот продолжал мирно всхлипывать во сне и бормотать что-то бессвязное. Я точно рассчитал, какую позицию повыгоднее занять, двигаясь вровень с его лошадью, выбрал момент и… молниеносно выхватил из-за кушака его огромный кривой кинжал и занес над его головой. Араб вздрогнул, открыл глаза, но было поздно. Бешеное желание освободиться придало мне сил, и я прыгнул на всадника, с размаху всадив ему в грудь клинок. Он упал с лошади. Кинжал вошел в грудь почти по самую рукоять, и струя алой крови хлынула из раны, обагряя его белоснежные одежды и желтый горячий песок. Еще несколько секунд он хрипел, но вскоре совсем замолк. Думаю, несчастный так и не успел понять, что вообще произошло.
Я не без труда вытащил кинжал из тела бедняги и перерезал веревки у себя на запястьях. Потом еще некоторое время сидел на песке, пытаясь прийти в себя.
Не знаю, сколько прошло времени, пока, наконец, я не очнулся. Подняв голову, я увидел раскаленное солнце над головой и неожиданно улыбнулся. Я был свободен! Свободен от Абу Хасана, но, увы… не от пустыни, которая уже не раз предавала меня и продолжала по сей день властвовать над моей судьбой.
Все, что осталось от убитого араба, это небольшая фляжка с водой, которой могло хватить не более чем на сутки, и сухая маисовая лепешка. Но самое печальное заключалось в том, что я совершенно не знал, где нахожусь и в какую сторону мне следует направиться.
Помолившись Господу, я решил следовать прямо на север, надеясь теперь только на судьбу. Шансов на спасение почти не было, но оставалось еще немного сил и несколько капель воды. Поэтому я решительно взгромоздился на лошадь убитого, которая показалась мне крепче, и, отпустив клячу, еще недавно покорно тащившую мое тело, медленно поехал вперед, ориентируясь по солнцу…
Здесь я вновь прерываюсь, моя дорогая синьора, но остаюсь Вашим покорным слугой и прощаюсь с Вами до следующего письма. Да хранит Вас Господь».
Огненно-красный диск солнца коснулся кромки горизонта, окрасив море и редкие перья облаков в пылающий оранжевый цвет. Эта недолговечная красота завораживала. Даже те, кто привык к невиданным морским пейзажам, отрывались от своих дел и, как завороженные, смотрели туда, где дневное светило завершало свой путь.
Князь Альдо Рокко не мог скрыть своего раздражения, когда все матросы, будто по команде, побросали все дела и не могли оторвать глаз от заката. Ветер менялся каждое мгновение, и пора было уже приспустить паруса, но никто не пошевелился — так все были зачарованы необыкновенным зрелищем.
— Эй, за работу, негодяи! Чего стоите, как истуканы! Живо, не то все отправитесь под киль!
Он сидел в высоком кресле, обитом бархатом и украшенном позолотой, величественно возвышавшемся на корме. Рядом с ним расположились офицеры, позади, за спинкой кресла, стояли штурман, лоцман и его помощник, строго наблюдая за рулевыми и указывая им курс.
Прямо напротив князя, переминаясь с ноги на ногу, топтались музыканты. Флейты и виолы услаждали слух князя нежной серенадой, демонстрируя окружающим, как велика любовь Альдо Рокко к прекрасному. Едва последние звуки флейты растаяли в морском воздухе, князь медленно зааплодировал. Затем, поймав вопросительный взгляд капельмейстера, коротко кивнул.
В то же мгновение грянул стройный ансамбль тамбуристов и трубачей, выводя из оцепенения матросов и задавая ритм работе. По реям забегали люди, поднимая паруса, натягивая канаты… Штиль сменился наконец крепким северо-западным ветром, и теперь огромная каравелла медленно скользила по волнам под широкими парусами.
— Мне будет завидовать вся Венеция! Да что там Венеция — вся Италия! Этот купец… как его…
— Абу аль-Вазир, — подал голос старший офицер.
— Я и говорю! Этот Абу не станет торговать дешевкой. Он знает истинную цену своим лошадкам. У него лучшие скакуны на всем Востоке!
— Да, синьор, — поддержал беседу капитан, — ваша страсть к арабским скакунам хорошо известна в Венеции. Никто лучше вас не разбирается в них.
— Вы и впрямь так думаете, капитан?
— Так думает вся Венеция, князь, — не растерявшись, ответил капитан.
— Это так, синьоры? — не унимался Альдо Рокко.