Клаудиа остановила рукой Рене, решившего нарушить уединение этих благородных господ, и прислушалась.
Несколько аккордов лютни — и вот под звуки мелодии Джорджоне запел о любви. На его лице застыла тихая, потаенная печаль.
Очам души угодна, Как радость бытия, Юна, высокородна Избранница моя. Ее тысячелетья Несли, в себе тая. Высокого рожденья, Превыше всех родов, Она как сад в цветеньи, Что краше всех садов. Дала мне утешенье В тщете земных трудов. На сердце благость льется Из розового рта, Блаженно сердце бьется, Добры ее уста. Надеждой отзовется Глаз дивных чистота!.. Взор у нее соколий, Полет, как у орла. И горести, и боли От сердца отвела. Ах, всей любовной волей Она меня взяла. Она — венец творенья И девичий венок, Небесное даренье И ангельский чертог, Сравниться с ней в значеньи Свет солнечный не смог. Отец — младенцем-Богом, Мать — мамкою при ней, И лань с единорогом Покорно служат ей… Здесь сказано о многом. Тот понял, кто умней.— Ах, Джорджоне, сегодня вы превзошли самого себя!
Лукреция подошла к певцу и поцеловала его в щеку. Тот учтиво и несколько застенчиво поклонился.
— Вы действительно великолепный мастер, и не только в создании фресок. Весь город только и говорит о ваших талантах, — похвалил музыканта граф.
— Я написал этот мадригал сегодня утром, синьор, — ответил Джорджоне. — Мимо моего окна прошла девушка. Ее красота поразила меня. Я сильно страдал, но чувство мое длилось не больше часа. Когда солнце показалось из-за соседнего палаццо, я совсем забыл о ней думать. И тут понял, что чем сильнее наше чувство, тем оно беззащитнее. Оно так же скоротечно, как красота, которая длится миг, уступая место долгим годам тоски по прошлому. И я подумал, что только божественная красота может держать нас в плену вечно, быть недостижимым идеалом для смертных наших душ. А божественная красота есть Мадонна. Ей я и посвятил эту песню.
Мягкий голос Джорджоне пленял своей неподдельной искренностью. Этот молодой человек определенно был избранником Божьим!
— Что ж, вы правы. Вечность мудрее нас. Она властвует над красотой, превознося одних и не щадя других. Но мы слабы перед нею, поэтому выбираем что-нибудь более надежное, более постоянное. Рассудок спасает наши чувства, охлаждает тягу к недостижимому. Нужно только почаще прислушиваться к нему, и жизнь наградит за это, — улыбнулся Фоскари с видом человека, уже познавшего эти истины.
— Ты слишком рассудительный, Энрико. Я на стороне Джорджоне. Я живу чувством. Поэтому прошу дорогого мастера следующий визит нанести мне, я буду очень польщена. — Она протянула руку, и музыкант учтиво поцеловал ее. — Вы правы, маэстро, надо ценить молодость. Ведь она так коротка!
Джорджоне смутился. Тон Лукреции был даже не намеком, а открытым приглашением в любовники. Граф напряженно молчал, хотя было понятно, что такая любезность по отношению к молодому художнику, любезность, которой даже он, граф, при всех своих стараниях ни разу не был удостоен, — такая любезность уязвляла самолюбие патриция. Но он молчал, ибо это был каприз Лукреции Борджиа. Эта фамилия многих заставляла подавлять в себе истинные чувства и выставлять напоказ лишь льстивую благожелательность.
Вскоре Джорджоне откланялся. Клаудиа и Рене едва успели сбежать вниз и спрятаться за массивным каменным выступом. Когда музыкант прошел, они вернулись на прежнее место.
— Завтра должен прийти ответ от Людовика. Я уверен, что он нуждается в этой встрече не меньше, чем я. — Теперь уже голос Фоскари звучал твердо и решительно. — Король заинтересован в спокойствии на своих землях, а значит, ему нужен надежный правитель. Так что аудиенция обязательно состоится, я и буду дожем!
Фоскари присел в кресло. Он уже видел себя во дворце дожей, повелевающим всей Республикой, пусть под покровительством Людовика.
— Венеция, — продолжал рассуждать он, — самая преуспевающая страна мира. Кто правит ею, тот самый богатый человек на нашей грешной земле. Ты это понимаешь, Лукреция?
— Возможно, ты прав… — уклончиво ответила герцогиня.
Ее сегодняшний наряд был особенно оригинален — еще один образчик утонченного вкуса. Лукреция была одной из тех немногих итальянских дам, которые самолично создавали моду. Сейчас, вместо обычного выреза каре, ее плечи были полностью обнажены. Лиф, рукава и юбка были из плотного бархата, отделанного полосками из тяжелой парчи. Это сочетание легкомысленного «верха» с тяжелым роскошным «низом» создавало впечатление изысканности и простоты.