— И что же, ты довольна?
— Не знаю, поймешь ли ты меня, но после того, как со мной обходились, словно с вещью, я не могу не радоваться хоть какому-то спокойствию. Жизнь моя все равно кончена.
Клаудиа молчала. Она понимала, что Елена по-своему права, но себя в такой роли не представляла. Ей было страшно подумать, что она сможет когда-нибудь смириться с положением рабыни. Клаудиа Гримальди, знатная венецианка, проведет остаток своей жизни в любовницах, а потом и в прислугах мерзкого турецкого деспота — нет! Лучше свести счеты с жизнью! Единственное, что останавливало ее, это страх перед Богом.
Наконец Елена закончила свою работу и покинула комнату. Клаудиа погрузилась в раздумья. Лишь там, в воспоминаниях, ей было тепло и уютно. Там она встречалась с Себастьяно…
В то лето они отправились в Пьемонт, к знаменитому Джакомо Жакерио, художественные дарования которого были известны по всей Италии. Кардинал Паскино, венчавший их в Венеции, пригласил художника для росписи своего дворца Манта. Это было чудесное время. Целые дни они проводили вместе и были совершенно счастливы. У Джакомо Жакерио появилась прекрасная идея изобразить их на большой фреске.
Целую неделю Себастьяно и Клаудиа позировали художнику. Он рисовал эскизы, с которых должен был потом писать фреску. Это никак не утомляло их, ведь они были рядом. Фреска называлась «Рыцарь и рыцарские добродетели в образе прекрасной дамы». Они стояли с двух сторон молодого деревца, символизировавшего любовь молодого рыцаря; на ветвях висел герб, прославляющий подвиги героя. Кардинал Паскино достал доспехи одного из своих предков и платья его супруги. Джакомо уговорил молодых надеть их, дабы аллегория приобрела совершенно натуральный вид. Теперь Себастьяно был изображен в старомодных декоративных доспехах художественной работы.
Клаудиа, символизировавшая рыцарские добродетели, предстала в парадном одеянии, поверх которого через плечо легла золотая цепочка с маленькими колокольчиками. Ее головной убор украшали полоски ткани с фестонами. Вся композиция получилась чрезвычайно утонченной. Жаль только, что они так и не успели взглянуть на готовую работу, а довольствовались лишь эскизами Жакерио. Себастьяно должен был возвращаться в Венецию, и их путешествие оказалось недолгим. Уезжая, Клаудиа бросила взгляд на пустую стену с мокрой штукатуркой — основой для будущей фрески. Она тихонько помолилась — за то, чтобы художник поскорее закончил свой труд. Даже если им предстоит в будущем разлука, здесь они навсегда останутся вместе…
— Не надейся обидеть меня своим строптивым нравом. Я как раз люблю таких непослушных… — Баязид присел на корточки рядом с Клаудией и попытался заглянуть ей в глаза. — Ты не любишь меня?
Клаудиа молчала. Это похотливое животное вызывало у нее одно чувство — брезгливость.
— Я твой повелитель, ты должна хотя бы уважать меня. Подними глаза, я хочу видеть их.
Она не шевельнулась. Ей казалось, что если она сейчас увидит лицо турка, то не выдержит и исцарапает его.
Султан тяжко вздохнул. Уже в который раз он приходил к ней, но она оставалась непреклонна. Но Баязид был терпелив, и его визиты повторялись вновь и вновь, не прерываясь ни на день.
— Сегодня я не уйду, — вдруг заявил султан. — И дождусь, когда ты взглянешь на меня. Я буду твоим рабом, буду ждать твоей милости. О, гордая итальянка! Вся моя душа горит и просит тебя…
— Хорошо, — неожиданно произнесла Клаудиа и резко развернулась к нему. — Я буду твоей, но и ты исполни мою просьбу…
— Слушаю тебя, звезда моя, свет моих очей… Все, что пожелаешь… Все будет твоим, только скажи…
— Позволь мне помолиться в христианском храме. Мне нужны силы. Никто, кроме нашего Бога, не даст мне их.
Султану не очень понравилось упоминание о Боге неверных, но он сдержался, просьба показалась ему пустяковой и вполне выполнимой.
— Что ж, сегодня вечером тебя проводят в Галату. Там есть христианская церковь, построенная генуэзцами. Ты сможешь помолиться своему Богу. Пусть он благословит тебя.
Султан больше не сказал ни слова и вышел, даже не взглянув на Клаудию.