У заветного озерца в чаще, умыв разгоряченное лицо. Соня оборачивается к Стевару.
— Ну, выкладывай, какие новости, почему все тянется так долго?
Он устремляет на нее изумленный взгляд своих круглых голубых глаз, и знай она его чуть похуже, то, видит Небо, могла бы ошибиться.
— Ты о чем?
Соня усмехается.
— Да будет тебе дурачка строить, Стевар. Ты прекрасно понимаешь, о чем я. Розара собирает всех на общий сбор, созывает в Логово даже тех своих питомцев, которых здесь не видели долгие годы, грозится скорейшими назначениями, но вот идет уже третий день, а все ни слуху, ни духу. Неужто у волчицы какая-то заминочка вышла? Ну, — она дружески толкает оборотня локтем в бок. — Давай, не томи, страсть как интересно послушать.
Она не хотела ничего дурного. Видит Небо, не хотела. Ну, разве что самую чуточку. Но Стевар пятится испуганно, и на лице его, открытом и честном, столь несвойственное парню выражение замешательства.
— Соня, прости, ради Волчицы, но ты же знаешь… Я не имею права… Мне нельзя…
— Да что ты ломаешься, как девка, которая в первый раз с парнем в кусты завалилась, — Соня мгновенно начинает злиться, и от этого говорит куда более грубо, чем ей самой свойственно, и она замечает, как шокируют подобные речи Стевара, — Что ты мне все твердишь, нельзя, нельзя… Ты мне друг, или кто? Да и потом, — она пожимает плечами, — ладно я была бы какой-то лазутчицей или кем-то посторонним, и ты опасался, что от меня может быть вред. Но ведь я же своя, из Логова, точно так же, как и ты. Что ты устраиваешь представление, как будто герой, обороняющий крепость от пиктского нашествия?
Она пыталась сдержаться, и все же злится не на шутку. Если бы сейчас она чуть лучше владела собой, то признала бы, что виною всему все та же глупая недостойная ревность, ревность к избранничеству Стевара. Но когда она вот так распаляется, то утрачивает способность мыслить трезво, а Стевар недостаточно опытен и мудр, чтобы суметь совладать с девушкой в таком состоянии. Растерянный, ошеломленный, он отступает на шаг и трясет головой.
— Соня, ну брось, ну я прошу тебя, давай оставим этот разговор. Мне запрещено говорить о внутренних делах Логова с кем бы то ни было, лично ты тут совсем ни при чем. Просто запрещено.
— И с каких это пор какие-то нелепые запреты тебя удерживают? А, Стевар? — Соня зло сплевывает прямо к его ногам. — Что-то раньше ты таким почтением к местным правилам не отличался. Бот что делает с человеком одна дурацкая церемония. Что, теперь вообразил себя избранным, да? Прикоснулся к великому? — Она уже почти кричит. Голос разносится в гулкой лесной тишине, и птицы примолкают в испуге.
Стевар морщится, словно от удара,
— Послушай, ну зачем ты так? Ну, что… ну я же не хотел, — бормочет он, сам толком не понимая, что говорит.
Но Соню уже не удержать.
— Мы с тобой были друзья, Стевар. Понимаешь, друзья. И это куда важнее, чем твоя непонятно откуда взявшаяся преданность горстке разряженных шутов в балахонах. Хочешь им служить, твое дело, хоть наизнанку вывернись. Но дружба — она дороже, понял? А если это не так, так открой рот и скажи как мужчина, что ты мне больше не друг, и покончим с этим. Ну, скажи! — и она вперивает яростный взор в несчастного оборотня, который, похоже, сейчас больше всего желает, чтобы земля расступилась у него под ногами и поглотила его без остатка. В таком состоянии свою подругу он не видел еще ни разу, но вместе с тем что-то заставляет его держать оборону, не уступая ни пяди.
— Нет, Соня, мы друзья по-прежнему. Но если ты мне друг, то ты должна понять…
— А я не понимаю! — выкрикивает она в запальчивости. — Да, так объясни мне!
Стевар умоляюще протягивает к ней руки.
— Понимаешь, служение — это такая вещь… когда Волчица избрала меня, когда она вошла в меня, я в первый раз за всю свою жизнь обрел что-то такое… Я даже не знаю, как выразить это словами. Это больше, чем семья, больше чем дом, это такое родство, может быть, как у ребенка в утробе матери, не знаю. Это важнее всего, понимаешь? — Он смотрит на нее с мольбой, словно действительно надеясь, что Соня его поймет. Но разумеется, она не хочет понимать. И еще хуже для нее, почти как нож в сердце, сейчас его восторг, смущенное лепетание, и эти слова о какой-то общности, семье… Обо всем том, о чем так тоскует она сама, и чего она лишена до сих пор.