— Простите, — голос звучал хрипло, будто сквозь рваную марлю. — Это я… ещё от сна не отошёл… — Он попытался улыбнуться, но тут же скривился от боли — треснутая губа напомнила о себе резким уколом. Не хотел пугать девушку, не хотел, чтобы эти глаза смотрели на него с таким… с таким странным выражением.
Лизонька молча кивнула, снова смочила тряпицу в жестяной миске и аккуратно провела по его лбу, смывая липкие пряди волос. Потом неожиданно мягко подвела руку под его затылок, приподняв голову, и поднесла к потрескавшимся губам глиняную чашку.
Горький дымчатый запах ударил в ноздри ещё до первого глотка. Зелье оказалось обжигающе-горячим, терпким и невыносимо горьким одновременно — будто кто-то смешал полынь, перец и ещё что-то неуловимо знакомое. Митя закашлялся, чувствуя, как едкая жидкость обжигает горло, и инстинктивно отстранился, но девушка оказалась настойчивой.
— Пейте. Так надо, — в её голосе прозвучала сталь, неожиданная для такой хрупкой фигурки.
Он послушно кивнул и, зажмурившись, одним движением опрокинул чашу. Жидкость обожгла пищевод, а через мгновение в животе разлилось леденящее холодом пламя. Казалось, кто-то запустил в его нутро стаю бешеных ежей — всё скрутило, перевернулось, заныло тупой невыносимой болью. Митя скрипя зубами свернулся калачиком, судорожно впиваясь пальцами в комковатый матрас.
«Отравили… Вот и всё… Дожил, Демидов…» — в висках стучало, а перед глазами плясали чёрно-красные пятна. «Ничего не узнал… ничего не успел… И никто даже могилу не найдёт…»
Но едва он мысленно попрощался с жизнью, как боль внезапно отступила, сменившись странным теплом, которое разлилось от живота к конечностям. Туман в голове рассеялся, будто кто-то вытер запотевшее стекло. Даже звон в ушах стих, оставив после себя непривычную тишину. И — о чудо! — заплывший глаз наконец приоткрылся, хоть и видел всё в мутной дымке.
— Марийка… да ты… волшебница… — выдохнул он, и сам удивился тому, как легко стало дышать. Рука сама потянулась к её щеке, но Лизонька резко отпрянула, будто обожглась. Поставив пустую кружку на пол с таким звоном, что вновь зазвенело в ушах, она отступила к стене. И посмотрела. Так посмотрела, что по спине пробежали ледяные мурашки.
— Вы не называйте меня этим именем, — её голос дрогнул, но глаза горели твёрдым огнём. — Я — Елизавета. Марийка умерла. Погибла в ту ночь, когда её бросили в лесу. Замёрзла. Утонула в болоте. Или волки… — она резко оборвала себя, и Митя заметил, как сжались её кулаки. — Тётушка говорит, что маменька даже не искала, да и братец тоже. — её взгляд вдруг стал таким острым, что Митя невольно отстранился.
Горло внезапно сжалось, словно перехваченное тугой петлёй. Он хотел крикнуть, что это неправда, что они искали, рыли снег руками, что мать умерла, так и не смирившись… Но слова застряли комом где-то под сердцем.
В этот момент дверь с скрипом распахнулась, впуская в камеру знакомую массивную фигуру. Бородач зыркнул на девушку, и та мгновенно выскользнула в коридор, даже не оглянувшись.
— Идём. И не выдумывай ничего, понял? — Григорий Савельич щёлкнул кандалами, как пастух бичом.
Митя, всё ещё чувствуя во рту привкус полыни и горечи, тяжело поднялся с пола.
— Так точно… — пробормотал он, сплёвывая розоватую слюну.
Глава 2
Григорий вёл Митю по тускло освещённым подземным ходам. Он так крепко вцепился в плечо бывшего мага, будто намеревался раздробить ему кости. Митя поморщился, но смолчал. Что ж, если так бородачу спокойнее — он согласен. Главное — дело впереди, а тут так, мелкие неурядицы. После ведьмовского напитка боль в теле прошла, и Митя был почти уверен, что даже следов побоев не осталось на лице. Даже проклятое плечо, к которому крепился протез, не ныло от сырости и холода. Так что в целом он ощущал себя приемлемо, и, если бы не конвоир подле него, можно было представить, что это всего лишь прогулка по тёмным коридорам в поисках, ну, скажем, сокровищ.
В одном из переходов Григорий резко остановился и ещё крепче сжал плечо Мити — видать, чтоб не дёргался.
Из полутьмы арки вышла Лютикова. Сегодня на ней красовалась шляпка с вуалью оливкового цвета и в тон ей платье с ручной вышивкой и тюлем.
Оглядев Митю, торговка поморщилась:
— Вот как такую пакость Алексею Михайловичу показать? Ну ты погляди на него — грязный, оборванный, жуть!
Митя с трудом сдержал усмешку: ведь всё перечисленное было заслугой Лютиковой и её мужа, а не его выбором. Но он взял на заметку новое имя, интонацию, с которой оно было произнесено, и всю суету вокруг происходящего. Это наводило на мысль, что человек, к которому его ведут, и впрямь важная птица.