Дверь открылась, и Петр без разговоров шагнул за порог.
— Нам пару дней переждать, — тут же предупредил он встречавшую их женщину.
Высокая, худая, она куталась в потёртый платок с бахромой и то и дело кашляла, прикрывая рот ладонью.
— Налево, последняя дверь. Ведите себя тихо, — попросила она и, заперев замок, нырнула куда-то под лестницу.
Петр и Митя добрались до нужной комнаты. В потёмках было неясно, что за хоромы им достались. Однако посреди комнаты стояла большая двуспальная кровать с резными столбиками — видимо, когда-то над ней висел балдахин из тюля или шелка, однако теперь исчез, обнажив острые верхушки.
Митя изумлённо взглянул на Петра, а тот, как ни в чём не бывало, скинул сапоги и улёгся с краю:
— Если что не по нутру — так спи на полу, — буркнул он, прикрывая глаза.
Бывший маг смолчал, обошел кровать, помучился, затем приглядел кресло с банкеткой, подтянул их друг к другу и, устроившись в них, вытянул ноги. Наверняка на кровати было удобнее, но Митя решил, что и так неплохо устроился.
Ещё какое-то время он мучился мыслями, а после задремал.
Проснулся от того, что хлопнула дверь.
Резко открыв глаза, Митя схватился за револьвер.
Огляделся и понял: Петра в комнате не было.
«Может, по нужде вышел?» — пришла в голову мысль, но её тут же сменила другая, более чёрная и дёрганая: «А ну как решил бросить? Что ему? Если он Алексея дурить умудряется, так может, сбежит, сдаст полиции, ещё и тридцать монет получит, как Иуда?»
Не желая оказаться в ловушке, Митя поднялся и, осторожно, стараясь, чтобы половицы под ним не пели, направился к двери. Приоткрыл и выглянул в коридор.
Одинокий фонарь тускло освещал обшарпанные стены. Однако Петра не было видно. Облизнув пересохшие губы, Митя тихонько выбрался из комнаты и двинулся вперёд, замирая на каждом шагу от любого шороха и звука.
Вскоре он услышал голос:
— Да, всё верно. Здоровья благодетелю, уж извиняйте, что так вышло.
Митя выглянул за угол и увидел перед напарником бородатого мужика в тёмной накидке и чёрном картузе. Одного взгляда хватило, чтобы вспомнить его. Потому что невозможно забыть того, кто угрожает твоей жизни. А этот человек угрожал ей дважды. Один из людей Серого человека.
Но что он тут делает? Зачем? Как? Неужто Петр и впрямь продал его, Митину жизнь, и сейчас бандиты схватят бывшего мага, прирежут в отместку, а голову вывесят на воротах впредь, чтоб другим не повадно было?
— Господин все понимает и уговор чтит, — ответил тем временем бородач и покинул дом.
Петр же, спрятав свёрток в карман, направился обратно к комнате, и Митя даже не стал прятаться. Остался стоять, чтобы напарник сразу его увидел.
— Чёрт тебя дери! — выругался Петр, увидев Митю. — Ты какого рожна, словно призрак, тут шарахаешься?
— Лучше скажи, какого рожна ты с людьми Серого человека знаешься? — вопросом на вопрос ответил бывший маг. — И что за господин приветы Алексею Михайловичу шлёт?
— Не твоё дело, понял?
Петр попытался пройти, но Митя остановил его, ухватив железной рукой за плечо.
— Может, и моё. Что, Петр, продал меня убийцам этим?
— Много о себе мнишь, — огрызнулся Петр. — Пусти, спать хочу.
— Хотел бы, чтобы так не встречались втихомолку.
— Тебя забыл спросить. Пусти, окаянный, а не то и впрямь сдам, — пригрозил напарник.
— Сдай, а я скажу, что это ты господина в сером пристрелил. Молчать не стану.
Петр зло зыркнул на Митю, потом вдруг усмехнулся и, скинув его руку с плеча, направился в комнату.
Митя ничего не понимая проводил его взглядом. Затем еще раз посмотрел на дверь что закрылась за бородачом и потер висок. Он слишком много не понимал и это ему не нравилось.
Весь следующий день они сидели взаперти, не раскрывая ртов. Митя чувствовал тяжелый взгляд Петра, но тот валялся на кровати, словно мёртвый, не желая лишний раз перекинуться с напарником и парой слов.
Пару раз приходила хозяйка — сгорбленная, с потухшим взглядом — с подносом жалкой еды: жидкий, холодный бульон с одинокой луковицей, обглоданные куриные кости да кожа, и хлеб, раскрошившийся в сухари. Едва заваренный, горький чай только добавлял горечи в эту картину. Кормили тут почти так же, как в казематах Алексея Михайловича, если не хуже.