Когда бомбы только начали падать, Дэвиду было десять. Он успел привыкнуть к бомбежкам, к убежищам, трагедиям и рыданиям. Он научился перебираться через развалины, делая вид, что ему не страшно. Но в тысяча девятьсот сорок пятом, когда все думали, что война заканчивается, она началась вновь. Полетели «Фау-2». Поначалу Дэвид ничего не понимал: ведь союзники уже высадились в Нормандии, и Франция была освобождена, так разве все не закончилось?.. Увы, в январе, феврале, марте новые, гораздо более страшные бомбы ударили по Лондону, а слышно их становилось только тогда, когда было уже слишком поздно. Вот когда Дэвиду стало по-настоящему страшно.
Мать совершенно выбилась из сил. Почти все ее время отнимала новорожденная девочка. Малышка появилась совершенно нежданно. Дэвид не ощущал с ней никакой связи. Ему было четырнадцать, почти пятнадцать; что общего с ним у этого мяукающего комочка, сгустка кожи и костей? Дэвид злился на мать за то, что́ она позволяла делать с собой отцу. Неужели не научилась больше не иметь детей?
В ночь, когда она погибла, они услышали свист «Фау-2», летящих к Шордичу и Сити. Звук был слышен, когда ракета летела не на тебя, но менее страшно не становилось. Это означало всего-навсего, что ты не услышишь свиста следующей ракеты, а тогда уже будет поздно. Дэвид бежал домой от «Испанских узников» – паба на той улице, где они жили. Возле паба торговал из-под полы апельсинами один мужчина. Приятель Дэвида отвлек продавца, однако Дэвида апельсины не интересовали. Он торчал возле паба, чтобы проследить за отцом – в каком тот будет настроении, когда отправится домой. Надо было успеть предупредить мать, надо было позаботиться о ней.
Когда Дэвид добежал до дома, в квартире этажом выше в очередной раз из-за чего-то ругались, а мать играла на рояле – вероятно, чтобы заглушить шум скандала. Она сидела такая невозмутимая, и локоны на тонкой шее закручивались вверх, а рядом в выдвижном ящике комода спала малышка, и ее крошечные ножки время от времени подрагивали. Дэвид подумал, что ей холодно. Одеяльце сползло на пол.
– Мама, – проговорил Дэвид. – Ты разве не слышала воздушную тревогу?
– Нет. Я пела, чтобы ее развеселить, – ответила мать, с улыбкой обернувшись. – Привет, мой милый мальчик. Наверное, нам стоит пойти в метро.
– Слишком поздно, мама, – сказал Дэвид, и злясь на мать, и гордясь ею.
Она играла на своем стареньком, пыльном, выкрашенном масляной краской рояле – в то время, когда вокруг рушился город.
– Да и отец возвращается, – добавил Дэвид. – Опять набрался.
Он запомнил ее лицо в этот момент.
– Ох, Дейви…
Они спрятались под роялем, потому что Дэвид был уверен, что времени добраться до убежища нет, но теперь он не мог понять – от бомб они прячутся или от отца. Спокойное дыхание матери, теплые руки, отбрасывающие пряди волос с его лба… Он до сих пор помнил прикосновение порезов на ее покрасневших, стертых чуть не до крови пальцев. Какой маленькой она всегда казалась ему, когда сворачивалась клубочком рядом с ним.
Десять жутких минут они сидели тихо, как мыши. Малышка молчала. И как раз тогда, когда безмолвие растянулось до невообразимости, девочка проснулась и начала плакать. И в то же самое мгновение раздался взрыв – кошмарная сила нанесла удар, будто сама планета треснула пополам. Рояль прогнулся под весом обвалившегося потолка. Дэвид почувствовал, как на него и младенца сверху легло теплое, тяжелое тело матери, а вокруг начал рушиться дом. Казалось, это продолжалось вечно и ничего более громкого, оглушительного на свете нет. Что-то очень тяжелое рухнуло сверху, девочка завизжала. В спину Дэвиду словно вонзилось сразу несколько ножей. Тело матери сильно давило на него, а на нее давило что-то еще, похожее на таран.
Все стало белым. Дэвид не помнил, как свернулся в комок – такой маленький, какой только можно себе представить. Мать всегда его этому учила; видимо, на этот раз получилось. Он лежал так до тех пор, пока не перестали падать бомбы и не утих шум, и тогда он краем глаза увидел небо, ставшее вместо черного серым. Дэвид невольно подумал, что обычно неба из их квартиры не видно; что-то изменилось.
Прошло время. От него пахло собственной мочой, и вряд ли он смог бы пошевелиться. Откуда-то доносились голоса, оклики. Дэвид медленно выполз из-под матери и еле сумел проморгаться – едкая пыль висела в воздухе и застилала глаза. У матери оторвало одну руку и бок; были видны ребра и рваные полосы мышц. Дэвид посмотрел на лицо матери, и его стошнило.