Самое примечательное, что человек может существовать без системы, а система без человека не может, но люди — в данном контексте эти старшины и дневальные — даже не понимали, что, став частью системы, они превращались в её шестеренки, в марионеток, не имеющих собственной воли и действующих строго по предписаниям. У меня не укладывалось в голове, почему старшина, занимая свою «властную» должность, не понимает, что он может изменить систему и быть её «программистом», а не «программируемым» ей. «Неужели власть страха сильнее, чем власть здравого смысла и человечности?» — думал я.
Мне было ясно, что эта система является лишь крохотным филиальчиком огромной мировой системы, контролирующей человеческое общество. Можно сказать, что это была её миниатюрная модель, в которой особенно контрастно проявлялись фундаментальные основы вышестоящей модели — страх, подлость, лицемерие и корыстолюбие, прикрытое словом «работа». Как у любого программного кода, у системы верхнего уровня должен быть программист, автор. «Кто является программистом, который запрограммировал весь мир?» — думал я.
Единственное, что не могли здесь запретить — это думать. Я сидел на своей табуретке, стараясь как можно дальше абстрагироваться от окружающего меня безумия, и пытался понять, как такое вообще может быть. Мне было очевидно, что для любого нормального, уважающего себя человека предпочтительнее было бы умереть, чем находиться здесь, будучи униженным и раздавленным до состояния марширующего под команды зомби. Одно дело — это лишение свободы, и совсем другое — это обезличивание и втаптывание в грязь. Таких пунктов в моем приговоре не было.
Я отчетливо понимал, что больная психика тех насильников и убийц, которые тут сидят, даже рядом не стояла с больной психикой людей в погонах, которые все это придумали. Нужно было обладать не только очень изощренным умом, но также и хорошим знанием психологии, чтобы сделать унизительным и нелепым любое действие — от похода в туалет до сидения на табуретке с опущенной головой и сложенными на коленях ладошками. Причем они делали это руками самих же заключенных.
Даже воздух тут был пропитан коллективных страхом и ненавистью. Одни, как и я, сидели подавленные и думали о своем, стараясь не замечать того, что происходит вокруг. Другие крутили головой и высматривали, где кто-нибудь тихонько начнет перешептываться или что-нибудь тайком передаст своему соседу по табуретке. Если что-нибудь замечалось, тут же писалась докладная записка и передавалась дневальному. Это делалось в открытую, без какого-либо стыда, а главное — совершенно добровольно. Здесь ни у кого не было никаких привилегий, кроме, пожалуй, старшины, который жил обособленно, в отдельной комнатке, собирая подати со своих приближенных и занимаясь разбором бесчисленного множества докладных записок. Ценой его обособленного положения была кровь и страдания тех людей, которых он отправлял в штрафной изолятор.
Зачастую, чтобы попасть в штрафной изолятор, достаточно было не так посмотреть или сказать не то, что от тебя хотят услышать. По этой причине очень многие заключенные перед старшиной падали ниц и соревновались между собой в умении делать это наиболее изящно. Впрочем, и на старшин писались докладные — старшинами других отрядов, которые, ежедневно чередуясь, ходили с обходами по всем отрядам, и прочей челядью, обслуживающей работоспособность системы за пределами отрядов. Поэтому старшины жили в постоянном страхе оказаться на табуретке. На любом уровне иерархии здесь не было ни друзей, ни общности, ни доверия друг к другу.
Это была огромная безжалостная машина, ломающая психику и убивающая дух. Я видел, как у некоторых людей в буквальном смысле терялся рассудок от всего происходящего. Как правило, это сопровождалось уходом в религию. Человек начинал с утра до вечера неслышно перебирая губами читать молитвы и то и дело осенять себя крестным знамением, а всё «личное время», которого и так было очень немного, проводил за чтением Библии.