Ты молчишь. Что тут можно сказать? Ты знаешь, что любое сказанное слово перевернут против тебя и ещё припишут, что опять ругнулся. Через несколько минут в отряд приходят дяденьки в военной форме и уводят тебя писать объяснительную. Старшина и группа лжесвидетелей, в свою очередь, также пишут бумаги. Как показал печальный опыт, не имеет никакого значения, что ты напишешь — смотреть будут на показания старшины и его бравых хлопцев.
Потом тебя ведут на «суд» к начальнику колонии. Ты заходишь в кабинет, делаешь доклад, а он смотрит в эти бумаги, которые ему положили на стол, потом поднимает свой взгляд на тебя и спрашивает:
— Ты зачем матом ругаешься?
Когда он задает этот вопрос, ты видишь в его глазах, что на самом деле он прекрасно знает, что эти бумаги — липа и что весь процесс отправки человека в ШИЗО полностью инсценирован. Глядя на проглядывающую из глубины его глаз улыбку мясника, ты понимаешь, что вся эта инсценировка исходит именно отсюда, поэтому что-либо говорить бесполезно даже тут. Но ты все равно говоришь:
— Александр Владимирович (так его зовут), я не ругался матом.
Произнося эти слова, ты говоришь чистую правду, но правда здесь не имеет никакого веса и значения. Как, впрочем, везде, где правит «система».
— Пятеро осужденных написали, что слышали, как ты ругался, — восклицает он. — Ты хочешь сказать, они врут?
Что тут ответить?
«Что вы, что вы! Как могут врать пятеро прилежных осужденных, стремящихся получить условно-досрочное освобождение».
Можно попробовать сказать, что это старшина их заставил так написать, но когда ясно осознаешь, что старшина — лишь пешка и, сказав так, ты будешь обвинен ещё и в попытке оговорить старшину отряда — исключительно положительного осужденного, ты понимаешь, что ответить нечего. Ты молчишь.
— На первый раз, двое суток, — выносит свой великодушный приговор начальник колонии, и тебя выводят из кабинета.
Нужно сказать, что в отличие от других тюрем и лагерей, где действительно иногда случаются серьезные нарушения, такие как драки, поножовщина и бунты, в этой колонии ничего такого в помине нет. Тут нарушение — это плохо заправленная койка или разговор в очереди на умывальник. За это автоматом попадаешь на внеплановую уборку или на какие-нибудь «хозяйственные работы». А произнести любое матерное слово или, скажем, передать кому-нибудь конфетку или пакетик чая — это уже грубое нарушение, за которое можно реально попасть в ШИЗО и быть залитым хлоркой. Такое положение дел создает соответствующую атмосферу — все боятся сказать лишнее слово. Стукачество, в том числе и лжедоносы, здесь называется «работой в активе», которая всячески поощряется и считается чем-то само собой разумеющимся. Хоть я не был в эсэсовских концлагерях, но думаю, что они где-то на одной планке.
Из тысячи с лишним заключенных в этой колонии насчитывалось, пожалуй, всего несколько «нарушителей», которые периодически попадали в ШИЗО. Также туда отправляли «активистов», которые зазнавались, но такие были случайными «клиентами». Как правило, в этой гостинице класса люкс было занято не больше трех номеров, по три-четыре человека в каждом. Попав туда, я столкнулся с такими зверствами, каких не мог себе представить даже в страшном сне. Два раза в день по изолятору проходил так называемый «обход». Это было так: открывалась дверь и в камеру заходили несколько мясников в военной форме. Все, кто находился в камере, должны были заранее выстроиться в ряд. Дежурный по камере чеканил доклад — громко и надрывно. Если при произнесении доклада человек запнется или произнесет его недостаточно громко, или всем своим существом не будет выражать дикий страх и покорность, всем в камере достанется бонусное ведро хлорки (к двум обязательным) либо все будут выведены на «приседания». Впрочем, на «приседания» зачастую выводили и просто для профилактики. Приседания происходят следующим образом:
Дяденька в военной форме рявкает:
— Все вышли из камеры.
При этом «вышли» на самом деле обозначает «вылетели пулей», потому что если кто-то замедлится, всех вернут обратно и будут гонять туда и обратно, пока каждый, будь он хромой или слепой не научится именно вылетать пулей.
Итак, все вылетают пулей в коридор и утыкаются лбами в стену. Руки за спиной, ноги расставлены на ширину плеч и подогнуты так, что колени упираются в стену. Поза называется «Бей меня, начальник». Ты абсолютно беззащитен. Если кто-нибудь из стоящих за спиной дяденек захочет ударить тебя в печень (что случается весьма часто) или, ещё хуже — между ног, ты даже не сможешь внутренне собраться, чтобы принять удар. Крутить головой нельзя, иначе удара точно не миновать. Ты стоишь, уткнувшись в стену, и слышишь за спиной их веселые шутки между собой. Кого-то из рядом стоящих ударили и, кажется, очень больно, но ты стоишь, как истукан. Слышно, как тот, кого ударили, простонал и, кажется, упал, потому что раздается крик: «А ну поднимайся», и ещё один удар. Но ты стоишь, уткнувшись в стену. Трудно описать все, что чувствуешь в эту минуту. Потом раздается команда: