В одиннадцать — отбой. Дежурный получает завернутые в рулет матрацы с одеялами и подушками, отстегиваются вертикально пристегнутые к стене койки, и измученное тело наконец принимает горизонтальное положение. Но уснуть удается далеко не сразу — кашель и нарушенный ритм дыхания мучают ещё долго. Ты лежишь, закутавшись в «ультратонкое» одеяло и осмысливаешь весь ужас прошедшего дня, сопоставляя его с ужасом вчерашнего. В полшестого утра подъем, койки пристегиваются к стене, спальные принадлежности сдаются. Потом завтрак, и всё по-новому.
Двое суток, проведенных в штрафном изоляторе, показались мне вечностью. Я понял, что возвращаться сюда ни в коем случае нельзя и был решительно настроен вести себя в отряде тише воды, ниже травы и как можно меньше обращать на себя внимание. Часто было такое, что люди, выходя из ШИЗО, настолько боялись вернуться обратно, что сами шли к старшине и просили принять их в «активисты», после чего становились ещё более ярыми стукачами, чем те, которые в изоляторе ни разу не были. Меня приводила в смятение мысль о том, что сейчас мне могут предложить работу в «активе», отказ от которой будет равнозначен возвращению в изолятор. В уме я перебирал всевозможные варианты, как я буду «съезжать» с подобных предложений, но их не поступило — у администрации колонии была несколько иная программа в отношении меня. Если бы я тогда знал наперед всё, что меня ждет.
Мог ли я тогда предположить, что всё происходящее — это не цепочка случайностей и даже не следствие моего преступления, а кем-то заранее написанный сценарий на многие годы вперед? Конечно, нет.
Преступление и наказание
«И совершу над ними великое мщение наказаниями яростными; и узнают, что Я — Господь, когда совершу над ними мое мщение»
Я был уверен, что двое суток в ШИЗО — это профилактический шаг администрации, направленный на то, чтобы выбить из меня излишнюю самоуверенность и дерзость, которая, по их мнению, во мне присутствовала. Возможно, во мне это и было, потому что, на мой взгляд, заключенные были уж слишком забиты и запуганы.
В сущности, и до, и после изолятора внешне я ничем от других не отличался, но внутренне не относился к происходящему так, как другие. Я не мог со всей серьезностью воспринимать откровенный идиотизм, который проявлялся буквально во всем — в стукачестве друг на друга; в том, с какой серьезностью и искренней верой в свою «работу» активисты пишут докладные записки; в то, с какой серьезностью дневальные их принимают и относят старшине; в то, как люди сидят в очередях, встают по командам дневальных (по сути — таких же заключенных), маршируют, выкрикивают свое имя-отчество в ответ на произнесение их фамилии, и весь остальной маразм — от первой до последней секунды каждого дня.
После выхода из ШИЗО я понял, что лучше притупить свой взгляд и стараться как-то скрыть свое внутреннее отношение к происходящему. Но они все равно каким-то образом это чувствовали, поэтому я стал жертвой провокаций. Как я ни старался быть «прилежным», в скором времени меня снова упрятали в штрафной изолятор. На сей раз — за избиение заключенного.
Дело было во время уборки. С тряпкой в руках я убирал пену в коридоре и вдруг заметил вокруг себя какое-то странное скопление «активистов». Среди них были и те, что отправляли меня в изолятор в прошлый раз. Я всем нутром почувствовал, что тут что-то не так. И в этот момент один из уборщиков, который тёр вместе со мной полы коридора, неожиданно падает и восклицает:
— А-а-а, дневальный, он меня ударил, — и при этом показывает на меня.