— Пусть подыхает, — ответил голос. — Когда сдохнет, тогда стучи, а сейчас надевай повязку и убирай за него…
Я оттащил сокамерника под струю холодной воды и продолжил уборку за него. Иногда мне хотелось также упасть и больше не видеть ничего этого, но мой организм почему-то выдерживал всё. Тогда, вспомнив про мальчика Сиддхартху, я стал пробовать отрешиться от страданий — я переставал отождествлять себя со своим телом, мысленно перенося себя подальше от этого места. Задыхаясь от кашля и убирая хлорный раствор изъеденными до мяса руками, я представлял, что сейчас гуляю по лесу или сижу на берегу озера. Всей силой своего воображения я возносился прочь из этих стен, и это помогало мне преодолевать все страдания, которые выпали на мою долю в 20 лет. Так я выдержал эти пятнадцать суток.
В скором времени это повторилось снова — я опять «ударил» кого-то активиста. Меня закрыли ещё на пятнадцать суток. И потом ещё на пятнадцать суток. Это делалось с небольшими перерывами. Наверное, чтобы дать мне немного отдышаться. Тогда я ещё не понимал истинного смысла всего происходящего. Мне казалось, что за этими событиями стоит чисто человеческий фактор — личная неприязнь правящей верхушки колонии к моей персоне. Но это было не так — правящая верхушка колонии была лишь марионетками, слепыми исполнителями, которых дергала за ниточки сила иного порядка. Ответы на все вопросы я получил значительно позже.
За время этих «командировок» в ШИЗО, я видел страшные вещи. Здесь повсюду царила смерть. Я видел, как у людей открывалось кровотечение из разъеденных хлоркой легких — они начинали кашлять кровью. Когда это случалось, человека переводили из ШИЗО в стационар, потому что ему, как правило, оставалось уже не долго. Конечно, это делалось не из сострадания и не с целью спасти человека. Просто в стационаре этого человека было легче списать — по всем бумагам выходило, что «пытались спасти, но не смогли». Такие случаи оформлялись как «смерть от туберкулеза». Если кто-нибудь из родственников, имеющих влиятельные связи, сумел бы добиться выдачи тела, то вскрытие подтвердило бы факт разъеденных легких, и никто не доказал бы, что это сделала хлорка, а не выдуманный «туберкулез». Впрочем, за всю историю колонии родственникам ни разу не удавалось добиться выдачи тела. Умерших хоронили тут неподалеку, на специально отведенном для этого участке земли. Тело закапывали и вместо надгробия вбивали столбик с порядковым номером. Участок был довольно большой и полностью усеянный столбиками с номерами.
Ни молодость, ни отрешение от страданий не смогли остановить процесс физического разрушения моего тела. Во время очередной заливки хлоркой я почувствовал, как рот наполняется чем-то сладковатым и теплым. Я сплюнул и увидел, что это кровь. У меня открылось кровотечение из легких. «Ну вот, — подумал я, — кажется, моя очередь». В этот же день меня перевели в стационар.
Евангелие
Стационар — это больничное помещение на территории колонии. Туда переводят людей, достигших крайней точки. В стационаре созданы настолько жестокие и унизительные для человека условия, что больные выздоравливают главным образом за счет своего желания поскорее покинуть это место. Если у человека в каком-нибудь отряде возникнут проблемы со здоровьем, он будет переносить их на ногах и ни за что не обратится к врачу, потому что можно попасть в стационар, а этого никто не хочет. Негласно стационар считается вторым после ШИЗО местом для пыток. Конечно, там не заливают хлоркой и не издеваются физически — там убивают психологически. Как и в обычных отрядах, это делают братцы-заключенные — старшина и дневальные стационара, а врачи сидят в своих кабинетах в отдельном корпусе и делают вид, что ничего не знают. В этой колонии врачи абсолютно бессильны перед «системой» и не имеют никакой власти, кроме как выписать тебе таблеточку какого-нибудь отупляющего антибиотика. Сейчас я понимаю, что те таблетки, которые нам выписывали, были частью программы опытов над людьми, которые проводятся в этой колонии.
Меня, как «нарушителя», закрыли в отдельную палату. Учитывая мое тяжелое состояние, мне выписали «постельный режим» и положили под капельницу с какой-то дрянью. Мне было уже все равно, что в этой капельнице и что происходит вокруг. Можно сказать, от меня почти ничего не осталось — я весил 40 кг., ходил держась за стенку и кашлял кровью. Я был уверен, что эта койка — мой последний оплот. С первых дней тут делалось всё, чтобы меня поскорее убить. До конца срока оставалось больше семи лет, и я понимал, что не выдержу этого. Меня уничтожили меньше, чем за год. «Вот она — смертная казнь, на которую ты рассчитывал, — говорил я сам себе, — Немного более болезненно, чем ты ожидал, да?».