Менялись боги, и создавались новые гимны, и новые тексты, но правда о далеких временах лежала в памяти людей: на сотни лет – дословно, на тысячу – приблизительно, и только события, уходящие во тьму тысячелетий, когда и сам язык был другой, таяли, исчезали, превращались в темные, непонятные и страшные сказания…
Но люди ленивы, и они придумали знаки, и они придумали письменность, чтобы не утруждать себя нудным заучиванием. Они доверили слова огромным каменным плитам, но плиты раскалывались, они доверили их высоким колоннам, но колонны падали, они доверили их бронзовым треножникам, но треножники терялись. И тогда они придумали книги, сначала свитки папируса или столбцы бамбуковых дощечек, потом лоскуты шелка, а затем уже и свитки из листков бумаги. С появлением свитков каждый человек мог в любое время обратиться к бесценному опыту предков, прочесть то, что другие учили годами и годами. В книгах тоже была своя магия, но магия другого порядка, гораздо слабее магии темной бесконечной ночи, и треска огня, голоса рассказчика, и его лица, освещенного неровными бликами пламени…
Удивительно, но традиция сказителей не умерла, не исчезла, хотя и была оттеснена книгой на задний план, вытеснена в нижние слои общества, оставлена бедным, трудовым, не любящим перемены, довольным стариной и неспешным течением времени – ” раньше жизнь была лучше, земли хватало всем, когда Ороз-хан впервые пришел в Семиречье, зверь бросался в юрты, а травы было столько, что тысячный табун за неделю едва уходил на два полета стрелы от прежнего места”. Так и старые боги заменялись новыми и изгонялись из дворцов, но по-прежнему жили в убогих хижинах и землянках, среди простых людей, которые не читали книг, а любили, собравшись вместе, послушать сказителя.
Но время брало свое, и книги начинали занимать все больше и больше места в сознании людей. Книги писались в высоких дворцах, им доверяли больше, чем примитивным рассказам, бытующим в среде отсталых, темных и непросвещенных бедняков. И книги несли в себе волю царей, ум мудрецов, силу воинов, богатство купцов. Книги возвысились, в них была записана и воля богов, они стали священны, полезны, важны, ценны, дороги.
Книги были доступны богатым, мудрым и знатным, и тут люди допустили ошибку, которую осознали слишком поздно, и которую уже никогда нельзя было исправить. Они решили, сначала добросовестно заблуждаясь, а потом это заблуждение было узаконено авторитетом царского меча, – что книги – это и есть истина.
Ошибка стала очевидной слишком поздно, но и то лишь для тех немногих, кто смог прочесть огромное количество книг, провести свои собственные наблюдения, сопоставить свой опыт с книжными знаниями. Но и эти немногие мудрецы не спешили громко заявлять об этом своем открытии, так как их головы очень ладно сидели на их шеях, а сильные мира сего больше доверяли своим палачам, чем мудрецам.
Прогресс не стоял на месте, и слабые, голые по пояс ремесленники, работающие в условиях постоянной влажности, с худыми, покрытыми мелкими каплями пота спинами, делали все больше и больше бумаги. На бумагу шли сотни тонн рисовой соломы, тысячи метров полотна, забракованные волокна шелка, невесть сколько старого тряпья и бумаги, уже использованной напрасно. Новые листы высыхали, складывались один на другой, резались, упаковывались в пачки и расходились – сначала по дворцам, потом по кельям монахов, лавкам купцов, кабинетам ученых, спальням аристократов.
Знатные и утонченные, они находили особое удовлетворение в том, чтобы доверить бумаге миг своего удовольствия. Это было не то удовольствие, которое известно и грубой неотесанной деревенщине, а мгновения восторга, рожденного при взгляде на самую обычную часть природы, когда обычная картина, как падение последнего лепестка цветущей вишни, отразившись в душе, объятой думами о краткости и неповторимости каждой секунды бытия, превращалась в строчки рифмованных слов, способных вновь и вновь волновать душу. ”Но услышишь те же слова в устах простолюдина, и становится неприятно” – увы, элитарность не всегда была гарантией высшей красоты, и позднее гениальные поэты, разрывали себе душу, и вмещали в себя весь этот мир, и создавали действительно прекрасные стихи, любимые и знатью, и простым народом. Но это будет потом, потом, потом…
Во времена первых великих династий книги стали уже массовым явлением. Их количество постоянно увеличивалось, каждый грамотный человек мог в принципе написать небольшое сочинение типа: ”Новейшие рассуждения о благе государства в десяти тысячах иероглифов”, ”Записки у изголовья”, ”Деяния династии Нгуэн”, а технология книгоиздательства все совершенствовалась. Свитки сменялись прошитыми листами, рукописи уступали место ксилографии, а ей на смену уже спешил наборный шрифт, фотопечать, но это тоже будет потом, потом, потом…