Избежать конфликтов было сложно. Люди, несмотря на относительное сближение в ходе многочисленных проблем, откровенно устали друг от друга. Если на земле они смогли бы спокойно жить в собственных домах или хотя бы просто в комнатах доходных домов, то здесь постоянно приходилось сталкиваться друг с другом. Будь у каждого работа, то можно было бы справиться значительно проще, действуя по принципу «Чем бы солдат ни занимался — лишь бы не бездельничал», но занять людей чем-то было просто необходимо.
Бороться с этим пришлось системно. Я собрал ключевых специалистов и выдвинул идею «корабельных школ». Занятость, особенно интеллектуальная, оказалась лучшим лекарством от тоски и брожения умов.
Марков с энтузиазмом, редким для его обычно сдержанной натуры, взялся за медицинский ликбез. В свободные от вахт часы он собирал в кают-компании «Святого Петра» всех желающих, а желающими, по моему прямому указанию, стали старосты и наиболее грамотные переселенцы. Его лекции были далеки от академичности. Он показывал, как правильно бинтовать рану, используя для наглядности матроса с подставной «травмой». Объяснял признаки начинающейся цинги или лихорадки, заставляя всех осматривать друг у друга дёсны. Рассказывал о важности кипячения воды и мытья рук, рисуя мелом на грифельной доске страшные, но запоминающиеся картинки с микробами, которых, по его словам, не видно глазом, но которые «плодятся в грязи, как черви в навозе». Его аудитория сначала слушала со скепсисом, но после историй о реальных случаях спасения благодаря простым мерам, стала внимать всерьёз. Особый интерес вызвали занятия для женщин — основы ухода за детьми и больными в походных условиях. Марков, краснея, но преодолевая смущение, демонстрировал на тряпичной кукле, как пеленать младенца или делать простейший массаж при коликах. Конечно, большинству жителей это было не впервой, но многие были молоды, лишились поддержки родителей, и каждый человек понимал, что именно дети станут семенами, которые, возможно, взойдут цветами. Именно они смогут в будущем построить крепкую страну.
Обручев нашёл свою нишу в преподавании основ механики и строительства. Его «аудиторией» стала палуба, а пособиями — реальные корабельные механизмы и инструменты из наших запасов. Он не читал лекций, а водил группы по десять-пятнадцать человек вокруг брашпиля, шпиля, рулевого привода, объясняя принцип работы блоков, рычагов, воротов. Разбирал и собирал на глазах у изумлённых зрителей небольшой ручной сверлильный станок. Потом, разложив на чистом брезенте плотницкие и слесарные инструменты, рассказывал о назначении каждого, о правильном хвате, о том, как точить пилу или править топор. Его занятия быстро превратились в практикумы. Под его наблюдением самые способные из переселенцев и матросов пробовали стругать доски, выпиливать соединения «в лапу», клепать простейшие металлические скобы. Шум пил и стук молотков стал привычным фоном на стоянках в безлюдных бухтах, куда мы заходили пополнить запасы пресной воды. Обручев, с горящими глазами, говорил, что закладывает основы будущей строительной артели колонии, и люди, чувствуя причастность к важному делу, работали с невиданным рвением.
Луков подошёл к делу со своей солдатской прямотой. Муштра, необходимая на первых порах, теперь лишь раздражала. Он переформатировал тренировки ополчения в серию тактических игр и соревнований. Экипажи судов делились на «синие» и «красные» команды. Задачей могло быть «захват» определённой части палубы с использованием только муляжей оружия или верёвок, имитирующих абордажные крючья. На стоянках на берегу устраивались полосы препятствий из брёвен и камней, соревнования по скоростной сборке и разборке мушкетов, предварительно, разумеется, разряжённых. Само собой, это были тренировки не из моего века, но такая практика была отнюдь не лишней. В поле оружие всегда может испортиться, а каждая потерянная единица личного вооружения будет означать серьёзное снижение нашей обороноспособности. На первых порах пострелять наверняка придётся очень много, и мы должны были быть к этому готовы на все сто процентов.