Однако к концу первой недели, когда над бухтой уже выстроилось порядка десятка срубов в разной степени готовности, я начал улавливать иные, тревожные нотки в общем гуле работы. Не ворчание от усталости — оно было естественным. А нечто глубинное, желудочное, естественное. Во время вечерней раздачи похлёбки из всё той же солонины, крупы и теперь уже надоевшей всем рыбы, я заметил, как люди, особенно мужчины, тоскливо поглядывают в сторону леса. Агафья, разливающая варево, подошла и тихо, как бы между прочим, сказала:
— Мясца бы свежего, барин. Мужики-то ослабли. Рыба — она не держит, не мужская это еда. И детишки бледные…
Она была права. Физические нагрузки колоссальны, а белковая пища — солонина — уже вызывала отторжение одним своим видом. Организм требовал свежатины. Охота была не прихотью, а суровой необходимостью. И не только для котла. Нужно было проверить окрестности, понять, что за зверь водится в холмах, нет ли поблизости троп или признаков других людей.
Решение созрело мгновенно. На утреннем разводе, после распределения задач на день, я объявил:
— Сегодня две бригады сокращаю. Лесорубы и плотники продолжают работать. Остальным — день на обустройство своего жилья, заготовку дров. Луков, ко мне. Готовь два ружья, порох, свинец. И себя. Идём на охоту. И в разведку.
Андрей Андреевич, чьё каменное лицо редко что-либо выражало, кивнул с едва заметным одобрением. Он уже давно, судя по всему, ждал этого.
Через час мы были готовы. На мне — простая грубая рубаха и поношенные штаны, удобные для движения, тёплая куртка из плотного сукна. За плечами — отличный кожаный рюкзак с минимальным запасом: фляга воды, сухари, компас, кремень и огниво. В руках — добротное, не новое, но точное винтовальное ружьё, несколько раз проверенное Луковым ещё в Петербурге. Сам бывший штабс-капитан оделся схоже, но с куда большим знанием дела. Пусть охотником как таковым он не был, но на нём всё было подогнано, ничего не болталось и не бренчало. К тому же он нёс с собой дополнительно ещё и пистолет, хотя охотиться с ним было не столь сподручно.
Мы двинулись на север, минуя строящиеся дома и уходя по тропе, которую уже протоптали лесорубы к своей деляне. Но вскоре свернули с неё, углубившись в чащу дубового редколесья. Тишина, после шума стройки, оказалась оглушительной. Только хруст веток под ногами, далёкий крик какой-то птицы и шелест листьев под порывами ветра с океана.
Луков шёл впереди, его движения были лёгкими, почти бесшумными, несмотря на грузное телосложение. Взгляд постоянно скользил по земле, отмечая следы, примятую траву, следы зубов на коре.
— Олени здесь водятся, — тихо бросил он через плечо. — Следы свежие, сегодняшние. И кабаны. Видишь, земля порыта? Это они, корни ищут.
Мы шли несколько часов, поднимаясь на пологие холмы, с которых открывались потрясающие виды на бескрайний залив, на наши корабли, похожие на игрушечные, на крошечные, но уже заметные прямоугольники домов на берегу. Я отмечал про себя особенности рельефа: здесь удобный для будущей дороги спуск к воде, там родник, бьющий из-под камней, вдалеке долина, поросшая сочной травой, идеальная для выпаса скота. Всё приходилось зарисовывать в блокноте, помечая те или иные ориентиры. Времени правильно наносить карту не было, так что сейчас нам приходилось обходиться короткими зарисовками. Быть может, как только получится заполучить профессионального картографа, то создадим полноценные карты.
Охота как таковая началась неожиданно. Мы вышли на край небольшой солнечной поляны, где между дубов росла молодая поросль. Луков резко замер, подняв руку. Затем медленно, плавным движением снял ружьё с плеча. Я последовал его примеру, затаив дыхание.
Из-за кустов, в сотне шагов от нас, вышел олень. Крупный, с мощными рогами, шерсть отливала медью в солнечных лучах. Он щипал траву, время от времени настороженно поднимая голову, но ветер дул от него к нам, унося наш запах. Луков, не отрывая глаз от зверя, сделал мне едва заметный знак: жди.
Он прицелился, казалось, целую вечность. Тишина была такой плотной, что я слышал биение собственного сердца. Затем грянул выстрел, резкий, сухой, разорвавший тишину, как ножом. Олень дёрнулся, сделал несколько неловких прыжков и рухнул на бок.