Луков без слов указал на него глазами. Я кивнул, подводя лодку к противоположному, заросшему ивами берегу заводи. Мы бесшумно высадились, привязали лодку, взяли ружья. Олень, утолив жажду, не спеша повернулся и скрылся в чаще, направляясь вверх по течению ручья. Его следы — отпечатки копыт на влажном грунте — были отчётливыми, как приглашение.
— Пошли по следу, — тихо сказал я. — Может, приведёт к стаду. На лодке его почти всего можно увезти.
Луков утвердительно мотнул головой, проверяя, готов ли кремень в замке его ружья.
Мы двинулись вглубь леса, оставляя позади шум реки. Ручей журчал справа, его берега были усыпаны камнями и валежником. След оленя вёл вдоль воды, иногда сворачивая, но всегда возвращаясь к источнику. Мы шли осторожно, но быстро, увлечённые погоней. Лес здесь был другим — больше хвойных деревьев, воздух пах смолой и сыростью. Склоны становились круче, мы начали подниматься в предгорья.
Примерно через час ходьбы след привёл нас к месту, где ручей делал широкий разворот, образуя небольшую, плоскую площадку, частично затенённую высокими соснами. И именно здесь что-то было не так. Я первым остановился, подняв руку. Луков замер за моей спиной.
На площадке виднелись следы не звериные, а человеческие. Много следов. А главное — стояло сооружение. Не дом, даже не хижина, а нечто вроде времянки: три стены, сложенные наскоро из жердей и прикрытые обрывками грязного брезента и шкурами. Крыша была из веток и папоротника. Рядом — очаг из чёрных от сажи камней, в котором тлели угли. Запах дыма висел в воздухе, слабый, но ощутимый.
Но не времянка заставила моё сердце учащённо забиться. Вокруг, в беспорядке, валялись предметы, которые я узнал мгновенно, несмотря на их примитивный вид. Неподалёку от воды лежало несколько деревянных лотков с неровными, стёсанными краями — типичные промывочные ковши. Рядом валялась деревянная кадка с отбитым краем. Виднелись обрезки мешковины, а на плоском камне у ручья — жестяная кружка с изъеденным ржавчиной дном, явно использовавшаяся как черпак. Всё было грязное, заброшенное на вид, но назначение этой утвари не оставляло сомнений. Здесь мыли золото.
Ледяная волна прокатилась по спине. Значит, мы не первые. Кто-то уже знает об этих местах. Кто-то уже работает. Исчезнувший олень, следы, этот лагерь — всё сложилось в тревожную картину. Я сделал шаг вперёд, намереваясь осмотреть времянку ближе, проверить, нет ли внутри чего-то, что укажет на хозяев. Луков схватил меня за рукав, его пальцы впились с железной силой. Его лицо было напряжённым, глаза сузились до щелочек. Он не сказал ни слова, лишь резко кивнул головой в сторону густого подлеска слева от нас.
И тут я услышал то, что не уловил раньше, — звук, заглушаемый шумом ручья. Шаги. Не звериные, тяжёлые и мерные. И голоса. Грубые, хриплые, говорившие на ломаном испанском с сильным, незнакомым мне акцентом. Их было двое, судя по звукам. Они приближались со стороны леса, откуда-то сверху по склону, прямо к лагерю.
У нас не было ни секунды на раздумья. Луков уже оттаскивал меня назад, в тень густых папоротников и молодых сосенок. Мы бесшумно нырнули в чащу, пригнувшись, отползли на несколько метров вглубь и замерли, слившись с тенями и стволами деревьев. Я прижался спиной к шершавой коре сосны, чувствуя, как бешено стучит сердце. Рука сама потянулась к замку ружья — проверять, готов ли он к выстрелу. Луков, присев на корточки рядом, медленно, без единого звука, снял с плеча своё ружьё и положил его на колени, стволом в сторону лагеря. Его взгляд был холодным и сосредоточенным, лицо — каменной маской солдата, готового к бою.
Шаги стали громче. Вот уже в просветах между деревьями мелькнули фигуры. Двое мужчин. Один — высокий, сутулый, в грязной кожаной куртке и потрёпанных штанах, на голове — поношенная шляпа с широкими полями. Другой — коренастый, бородатый, в простой холщовой рубахе, перетянутой ремнём, из-за которого торчала рукоять большого ножа. Оба были загорелыми дочерна, лица изрезаны морщинами и небритыми щетинами. Они несли на плече грубый мешок, который с глухим стуком бросили у входа во времянку.
— … y nada, solo polvo, — проворчал высокий, сплёвывая под ноги.
«И ничего, только пыль.»
— El rio se lleva lo bueno. Hay que ir mas arriba, — ответил коренастый, садясь на камень у очага и доставая из кармана трубку.
«Река уносит всё хорошее. Надо идти выше.»
Они продолжали говорить, но я уже плохо различал слова, сосредоточившись на их действиях. Высокий начал копаться в мешке, доставая оттуда какие-то тряпки и пустые кожанки. Коренастый раздувал угли в очаге, подбрасывая сухих веток. Они явно чувствовали себя здесь хозяевами, не ожидая подвоха.