Простой акт раздачи питья имел эффект сильнее любой речи. Когда котлы с грогом и чаем появились на палубах всех трёх судов, по измученным лицам впервые пробежали подобия улыбок. Матросы и переселенцы, ещё час назад разделённые барьером профессии и страха, теперь брали свои порции, чокались жестяными кружками, перекидывались короткими, хриплыми фразами. Кто-то начал тихо напевать морскую песню, и другие нестройно подхватили. Это не было весельем — это было ритуальным снятием напряжения, признанием общего преодоления.
Я тоже взял свою порцию грога, горьковатую и обжигающую, и сделал несколько глотков, стоя у борта. Солнце, почти скрывшееся за горизонтом, окрасило рваные облака в багряные и лиловые тона. Море, успокоившись, тяжело и мерно дышало, отливая свинцом и медью. Суда, потрёпанные, но непобеждённые, продолжали движение, разрезая уже не яростные, а усталые волны.
Решил поделиться своей мыслью касательно выпивки с Луковым. Этот прожжённый вояка наверняка сможет посмотреть на ситуацию с другой стороны. Всё же он был моей правой рукой, которая отвечает за все силовые вопросы, и мышление у бывшего штабс-капитана строится иначе.
— Это вы, Павел Олегович, уж повремените, — Луков мотнул головой, делая глоток из своей кружки с грогом, который он, по старой привычке, соединил со сладким чаем. — Варить то же самое пиво — дело действительно правильное, но нельзя его в открытую раздавать. У людей грусть будет точно, но не у каждого воли хватит. Кто-то да точно начнёт чрезмерно выпивать, а это большой проблемой обернётся. Будем по праздникам и выходным раздавать малыми партиями, просто чтобы душу облегчить и не больше. Иначе мы с вами проблем не оберёмся, как пить дать.
— Разумно, — согласился я с Луковым. — Андрей Андреевич, а чего вы грог мешаете с чаем?
— А чтобы не пьянеть раньше срока. Пока мы не доплыли — считайте, на фронте. Потом немного расслабиться можно, но всё равно спать с пистолетом под подушкой. Сами понимаете.
Шторм стал кровавым крещением. Он не просто проверил крепость кораблей и навыки экипажей. Он сплавил разношёрстную массу людей в нечто целое. Теперь это была не просто экспедиция под началом купца. Это была команда, прошедшая через общее испытание и вышедшая из него — пусть потрёпанной, но единой. Страх перед океаном никуда не делся, но к нему прибавилось первое, робкое чувство — что этому страху можно противостоять. Не силой одного человека, а волей, дисциплиной и взаимовыручкой многих.
Работы после шторма хватило на все сутки. Пока одна часть команды отдыхала, другая — под руководством боцманов и Обручева — латала такелаж, укрепляла расшатанные крепления, выбрасывала за борт окончательно испорченный хлам. Марков со своим помощником обошли всех пострадавших, сделали перевязки, вправили вывихи. Луков провёл разбор действий своего отряда, хмуро и без скидок указав на ошибки, но также и отметив тех, кто не струсил.
Я провёл короткое совещание с капитанами и ключевыми специалистами в своей каюте. Подвели первые итоги. Потери: несколько голов скота, один ящик с инструментами, часть запаса пресной воды испорчена солёными брызгами. Повреждения: такелаж требует ремонта, но корпуса целы, мачты устояли. Главное достижение: моральный дух не сломлен, а, как ни парадоксально, укреплён.
Были скорректированы расписания вахт, усилены дежурства у особо уязвимых грузов, введены ежедневные короткие тренировки по действию в шторм для всех, включая переселенцев. Опыт, купленный дорогой ценой, нужно было институционализировать, превратить в рутинные процедуры.
Когда совещание закончилось и все разошлись, я вышел на палубу. Ночь была уже глубокой, но ясной. Ветер окончательно стих, море превратилось в тёмное, бархатистое полотно, по которому наш бриг скользил, оставляя за собой искрящийся фосфорическим светом след. Воздух был холодным, чистым, прозрачным. Над головой сиял незнакомый, лишённый городской засветки, невероятно густой ковёр звёзд. Я отыскал Полярную звезду, затем взглядом проследовал на запад, туда, где лежал наш путь.