После Нового года работы на мельнице были завершены. В один из ясных, морозных дней состоялся её пробный пуск. Весь посёлок, бросив дела, собрался у запруды. Обручев, взволнованный и перепачканный, дал последние команды. Плотина была открыта, вода хлынула по желобу, ударила в лопасти. Колесо дрогнуло, скрипнуло и, набирая обороты, закрутилось. Грохот жерновов, перемалывающих первую партию припасённой дикой лебеды, был подобен грому. Из лотка посыпалась грубая, тёмная мука. Люди аплодировали, смеялись. Это была победа не над врагом, а над инертностью материи, над беспомощностью. Теперь у нас была своя мука, своя энергия.
К февралю сырость пошла на убыль, дни стали длиннее и чуть теплее. Почки на дубах ещё не набухли, но воздух уже потерял ледяную хватку. Однажды утром, обходя стройки, я застал Обручева, который что-то чертил палкой на оттаявшем клочке земли. Он поднял голову, и его обычно сосредоточенное лицо озарила редкая улыбка.
— Смотрите, Павел Олегович, — сказал он, указывая на чертёж. — Весна. Вот здесь — пашня. Семь десятин под ячмень и рожь, вот тут — под овощи, здесь для картошки. Тут — огороды для семей. Дренажные канавы вот так проведу… Нужно только дождаться, когда земля полностью отойдёт, и начать пахать. Если, конечно, наши корабли вернутся со скотиной. А если нет… — его лицо снова стало серьёзным, — будем пахать сами, на людях. Выдюжим.
Я кивнул, глядя на чёткие линии, расчерчивающие ещё не существующие поля. И в тот момент, стоя на влажной, пахнущей прелой листвой земле, под слабым, но уже тёплым солнцем, я вдруг с непреложной ясностью осознал: первую, самую страшную зиму мы пережили. Не просто выжили впроголодь и холоде, а построили дома, кузницу, мельницу, наладили управление, начали учиться. Мы потеряли людей в пути, столкнулись с опасностью на золотом ручье, отправили корабли в рискованное плавание. Но колония стояла. Не шаткий лагерь, а поселение с улицами, частоколом, пушками на берегу и дымом из двадцати с лишним труб.
Путь назад был отрезан не только географически, но и ментально. Эти люди, бывшие крепостные, солдаты, ремесленники, уже не были той запуганной толпой, что вышла на пирс в Кронштадте. Они были колонистами Русской Гавани. И я, смотря на усердного Обручева, на дозорных на частоколе, на детей, бегущих с деревянными мечами между срубов, понял: самое трудное — начать — было позади. Впереди предстояла новая, не менее сложная работа: расти, укрепляться, договариваться или сражаться с соседями, строить не просто выживание, а будущее. Но фундамент, залитый потом, кровью и первыми зимними дождями, был заложен. И он держал.
Глава 11
Весна в Калифорнии пришла не мартовскими каплями, а тихим, неуклонным потеплением. Воздух, ещё недавно ледяной и сырой, налился влажным теплом, запахом оттаявшей земли и первой зелени. Утренний туман рассеялся раньше обычного, открыв бирюзовую гладь залива и просохшие тропы между срубами. Я как раз обсуждал с Мироном и Обручевым план весенней пахоты на свежерасчищенном поле у ручья, когда снаружи донеслись резкие, встревоженные голоса.
Приказ Лукова о круглосуточном дозоре никто не отменял, но усталость после зимы и кажущаяся безопасность сделали своё. Охранники, выставленные по периметру частокола, прозевали проникновение. Незнакомец появился не со стороны леса или берега, а словно вырос из самой земли у моего порога — высокий, скуластый мужчина в накидке из грубо выделанной оленьей шкуры. В одной руке он держал длинное копьё с каменным наконечником, в другой — каменный же топор. Он просто стоял, неподвижно, созерцая суету, которую вызвал его внезапный визит.
Первым его заметил подросток, нёсший к ручью пару самодельных вёдер. Мальчишка вскрикнул и бросился прочь. Мгновенно, будто по тревоге, площадь перед моим срубом наполнилась людьми. Из соседних домов высыпали мужчины, хватая кто топор, кто вилы. Ополченец с ружьём, дежуривший у входа в склад, с криком «Стой!» направил на пришельца ствол. Поднялся гвалт, в котором смешались испуг, злость и растерянность. Я увидел, как Луков, с лицом, почерневшим от ярости, уже вытаскивал пистолет из кобуры и открывал рот, чтобы отдать приказ об аресте или чём похуже.