Я никогда не пахал. Мои познания в сельском хозяйстве ограничивались теоретическими выкладками, книгами по истории агротехники и смутными воспоминаниями детства у бабушки в деревне, где я больше бегал по огороду, чем помогал. Теперь же теории предстояло столкнуться с практикой, плотной, тяжёлой, не прощающей ошибок.
Первая борозда стала для меня испытанием. Я встал за деревянную рукоять тяжеленного плуга, который Обручев с кузнецом собрали по памяти. Передо мной — пара меринов, пристёгнутых к дышлу сыромятными ремнями. Сбоку, держа за повод чёлку одного из коней, встал опытный мужик по имени Ефим, до побега управлявший барской запашкой.
Крестьяне смотрели на меня с большим удивлением. Конечно, я и раньше был согласен работать руками, но вместе с тем земледельцы удивлялись такому желанию главы поселения работать со всеми в одном темпе. Учитывая моё положение и тот факт, что я выкупил их всех из крепостничества, я спокойно мог отдыхать или заниматься управленческими делами, но я не собирался отсиживаться в стороне. Каждые рабочие руки лишь ускоряли развитие нашей колонии, и чем больше мы сможем сделать за рабочие сутки, тем больше выйдет продовольственный выхлоп в будущем.
— Ну, барин, держи крепче, — хрипло сказал он, без тени насмешки, лишь с деловой озабоченностью. — Коней я поведу ровно, а плуг ты направляй. Не давай ему рыскать, в землю носом не утыкай. Пошёл!
Ефим щёлкнул языком, кони дружно натянули постромки. Плуг дёрнулся, железный лемех с сухим скрежетом врезался в сыроватую землю. И тут на мои руки, плечи, всю спину обрушилась чудовищная, незнакомая тяжесть. Это была не просто масса дерева и железа — это было сопротивление самой почвы, плотной, переплетённой корнями трав, непаханной веками. Плуг то и дело выскакивал на поверхность или, наоборот, зарывался так, что кони останавливались, фыркая от натуги. Ладони мгновенно налились кровью, спина заныла тупой, неумолимой болью.
Я стиснул зубы, упираясь грудью в поперечину, пытаясь сохранить и направление, и глубину. Пот залил глаза. Через десяток шагов я уже задыхался. Кругом, на соседних участках, мужики работали с привычной, размеренной силой, их движения были отработаны до автоматизма. Они шли, слегка покачиваясь в такт шагам лошадей, их руки уверенно направляли орудия. А я ковылял, спотыкался, плуг вилял, оставляя за собой кривую, неровную борозду.
— Не гони, барин, — не оборачиваясь, бросил Ефим. — Тяни на себя, когда вязнет. И ноги не волочи — поднимай. Земля — она живая, её чувствовать надо.
Я попытался «почувствовать». Сосредоточился не на боли, а на вибрации, идущей от лемеха, на натяжении постромок, на ритме движения впереди идущих животных. Постепенно, через боль и отчаяние, стало проступать нечто вроде понимания. Не умения, нет. Но начала схватываться логика процесса: как угол наклона рукояти влияет на глубину, как небольшим боковым движением скорректировать курс, когда давить, а когда — чуть отпустить.
Первый круг по полю дался ценой невероятных усилий. Когда мы, завершив борозду, остановились у края, я едва держался на ногах, руки тряслись мелкой дрожью. Рубаха на спине промокла насквозь. Но когда я оглянулся на свою работу — на эту кривую, рваную линию, всё же прочертившую тёмную полосу на жухлой траве, — внутри что-то ёкнуло. Это была не абстрактная схема на бумаге. Это был реальный, физический след моего труда, первый шаг к будущему хлебу.
Рядом, на соседней делянке, работали Мирон с двумя другими мужиками. Они шли ровнее, быстрее, их борозды ложились параллельными, аккуратными строчками. Они ловко правили конями, негромко покрикивая, и земля, казалось, сама расступалась перед их плугами. Я видел, как они украдкой поглядывают на меня, на мои жалкие потуги. Но в их взглядах не было уже прежней отстранённости или страха перед «начальством». Было настороженное внимание, постепенно сменяющееся… пониманием? Он, барин, не отсиживается в избе. Он тут, в грязи, мается, как последний мужик. Пусть и неумело. Но мается, как все остальные.
В перерыве, когда мы поили коней и люди расходились на скромный завтрак — похлёбку с солониной и лепёшки из лебеды, — ко мне подошёл Токеах. Индеец всё это время наблюдал за работами с края поля, его скуластое лицо было непроницаемым. Теперь он подошёл к плугу, лежавшему на земле, и прикоснулся к холодному железному лемеху, потом к деревянным частям. Он что-то пробормотал на своём языке, затем посмотрел на меня и сделал повелительный жест к плугу, а потом к себе на грудь.