Они втягивались в дефиле, заполняя собой узкое пространство между склонами. Шум был оглушительным: топот, бряцанье, громкие разговоры, окрики погонщиков у пушек. Их уверенность была настолько полной, а бдительность настолько притуплённой, что у меня в груди закипела странная смесь злорадства и леденящего ужаса. Они шли прямо в расставленную петлю.
Я поднял руку, сжимая в кулаке ветку. Луков, видевший мой жест, кивнул, передавая сигнал дальше. Всё замерло в ожидании.
Голова колонны с команданте уже поравнялась с нашим укрытием. Хвост ещё не до конца вошёл в зону завалов. Пора.
Я резко опустил руку.
Первый выстрел, сухой и резкий, разорвавший тишину, сделал Луков. Его пуля ударила ближайшего артиллериста прямо в грудь. Тот отлетел к колесу пушки и рухнул. И в тот же миг лес ожил. Склон озарился десятками огневых вспышек, воздух наполнился оглушительным грохотом выстрелов, свистом пуль, дикими криками. Дым моментально затянул тропу.
Эффект был сокрушительным. Первый же залп, проведённый почти в упор, выкосил целый ряд людей в голове колонны. Пули били по сгрудившимся у пушек артиллеристам, по всадникам вокруг команданте, который от неожиданности едва не слетел с седла. Крики ужаса смешались с воплями боли. Лошади взбрыкнули, понесли, сбивая пеших с ног. В стройной колонне мгновенно возник хаос.
Но это было только начало. Почти сразу раздался треск и тяжёлый удар — одно из подпиленных деревьев, подрубленное нашими людьми, с грохотом обрушилось поперёк тропы позади основной массы ополченцев, отсекая путь к отступлению. Вслед за ним рухнуло второе, поднимая тучи пыли и щепок. Паника стала всеобщей.
— В атаку! — закричал я, вскакивая на ноги и выхватывая тесак. Мой голос потонул в общем рёве, но жест был понятен всем.
Индейцы, выждавшие свой момент, поднялись как один. Их пронзительные, леденящие душу боевые кличи прорезали гул выстрелов. Они не стали перезаряжать свои фузеи — сделав один выстрел, они бросили их или воткнули в землю и ринулись вниз по склону, обнажив томагавки, ножи, копья. Их движение было стремительным, неудержимым, как лавина.
Вслед за ними, срываясь с позиций, побежали и наши. Мирон, ревя что-то нечленораздельное, вёл группу в сабельную атаку с фланга. Луков, отбросив винтовку, выхватил палаш и пистолет, слившись с общим потоком.
Я тоже бросился вперёд. Адреналин выжег все сомнения, всю усталость. Осталась только пронзительная, ясная ярость и желание сокрушить, уничтожить угрозу, нависшую над нашим домом. Я спрыгнул на тропу, едва не угодив под копыта обезумевшей лошади, и оказался в самом центре ада.
Дым, пыль, крики, стоны. Всё смешалось в кровавом хаосе ближнего боя. Испанцы, ещё секунду назад бывшие уверенными в себе захватчиками, теперь метались, разрозненные, деморализованные. Некоторые пытались построиться, дать отпор, но их ряды тут же рассекались стремительными атаками индейцев. Те действовали молниеносно и смертоносно, используя знакомый им лес как второе оружие. Они появлялись из-за деревьев, сваливались со склонов, били и исчезали.
Я увидел здоровенного ополченца с копьём, который, оправившись от шока, замахнулся на упавшего с коня русского солдата. Не думая, я прыгнул вперёд, парируя удар своим тесаком. Сталь звякнула, отдача отдалась болью в запястье. Ополченец ошарашенно уставился на меня, и этого мгновения хватило — я нанёс короткий рубящий удар в шею. Он захрипел и осел.
Рядом с грохотом опрокинулась одна из пушек — обезумевшие лошади понесли лафет, давя своих же. Кавалеристов, тех немногих, что остались в сёдлах, уже окружили и стаскивали на землю. Команданте Васкес, с лицом, искажённым бешенством и страхом, пытался организовать оборону вокруг себя, рубился саблей, но кольцо вокруг него сжималось.
Бой длился, наверное, не больше двадцати минут, но время растянулось в вечность. Постепенно отдельные очаги сопротивления гасли. Кто-то из испанцев, видя безнадёжность положения, бросал оружие, падал на колени, поднимал руки. Другие пытались бежать, но натыкались на завалы или на скрытых в лесу индейских стрелков. Немногие прорвались и скрылись в чаще.
Вдруг я осознал, что вокруг стало тише. Оглушительная канонада сменилась отрывистыми командами, стенаниями раненых, тяжёлым дыханием победителей. Я стоял, опираясь на окровавленный тесак, грудь вздымалась, в ушах звенело. Вокруг лежали тела, дым медленно рассеивался в лесном воздухе, смешиваясь с запахом крови, пороха и сырой земли.