Я стоял на башне, держась за древко, и смотрел, как наше знамя полощется на ветру. Это был не конец. Это было только начало новой, ещё более сложной игры. Впереди — переговоры, дележ добычи, укрепление позиций, возможный ответ из глубины испанских владений. Но в этот миг, под шум прибоя и приглушённые звуки затихающей резни внизу, я позволил себе ощутить нечто вроде победы. Мы застолбили своё право на эту землю. Не бумагой, не приказом из далёкого Мадрида или Петербурга, а железом, порохом и кровью. И поднятый здесь флаг был тому зримым, неоспоримым доказательством.
Глава 18
Падение форта Эль-Пресидио не стало финальным аккордом войны, а превратилось в сигнал для полного и окончательного бегства. Стоило только известию о захвате каменной твердыни и гибели гарнизона распространиться по округе, как остатки испанского присутствия к северу от Сакраменто рухнули окончательно. Мира никто не подписывал, не было ни перемирия, ни официальных соглашений. Просто в течение двух недель всё затихло. Мы не наступали, прекрасно понимая, что людей и на освоение имеющейся территории не хватит. Нужны были сотни людей, чтобы достичь хотя бы минимального контроля. Испанцы же не контратаковали, погружённые в свои проблемы. Мало того, что сейчас лоялисты испанской короны воевали с революционерами, старающимися завоевать независимость своего региона.
Испанские семьи покидали насиженные ранчо и миссии с поспешностью, граничащей с паникой. Они грузили на повозки и вьючных мулов самое ценное — детей, церковную утварь, личные вещи — и уходили на юг, к более крупным поселениям вокруг Монтерея. Бросали всё остальное: запасы зерна в амбарах, скот в загонах, инструменты в мастерских, домашнюю утварь в покинутых домах. Это была не организованная эвакуация, а бегство, продиктованное животным страхом перед «дикими ордами русских и индейцев». И эта паника стала нашим главным союзником.
Наши разъезды, состоящие из русских дозорных и индейских следопытов, докладывали об одном и том же: деревни пустеют на глазах. Пути на юг были забиты подводами и пешими людьми. Никто не пытался оказать сопротивление, даже символическое. Казалось, сам воздух в долинах стал чище от ушедшего напряжения.
И тогда начался Великий Сбор. Пока ополченцы патрулировали опустевшие земли, обеспечивая, чтобы бегство не превратилось в ответный набег, к нашему поселению и к разбитому у стен форта лагерю индейцев потянулись бесконечные вереницы груза. Это были не организованные обозы, а стихийный поток трофеев, свозимых со всей округи.
Я стоял на холме у северных ворот и наблюдал, как под присмотром Мирона и Обручева растёт невероятная куча сокровищ, добытых без единого выстрела. Дюжины тюков с шерстью и невыделанными кожами. Бочки с мукой, сушёной фасолью, маисом. Ящики с гвоздями, скобами, простыми железными изделиями. Целые вязанки мушкетов и фузей — старых, «кремнёвых» систем, но годных к употреблению. Отдельной горой сложили пороховые бочонки и свинцовые слитки — находка ценнее золота для нашей оборонной способности. Специально отведённый загон быстро наполнялся животными: несколько десятков голов рогатого скота, отара овец, два десятка лошадей и даже несколько упрямых мулов. К тому же к животине прилагался и фураж, без которого прокормить столь много бойцов было практически невозможно.
Это было богатство, способное в корне изменить наше существование. Но вместе с ним на плечи легла и тяжёлая, кровавая ноша — вопрос о пленных. Их набралось почти семь десятков человек: солдаты гарнизона, ополченцы из разгромленного отряда Васкеса, несколько поселенцев, не успевших или не пожелавших бежать. Они томились под усиленной охраной в полуразрушенных казармах форта, а вокруг, как стая голодных волков, кружили индейские воины.
Их требование было простым, древним и беспощадным: кровь за кровь. Они потеряли в стычках и при штурме своих бойцов. Духи предков и закон войны требовали возмездия. Тем более что многие воины пришли из племён, годами страдавших от испанских рейдов и рабских наборов на рудники. Для них это был шанс наконец свершить правосудие.
Споры начались на второй день после падения форта. Великий Ворон и другие старейшины явились ко мне не в лагерь у ручья, а прямо к воротам колонии, демонстрируя серьёзность намерений. Их лица были непроницаемы, но в атмосфере чувствовалась та особая, густая тишина, что предшествует буре.
Мы собрались в моём доме. Теперь за столом сидели я, Луков, Обручев, а с другой стороны — трое старейшин и Токеах в роли переводчика. Воздух был наэлектризован.