Каждый день приносил новые вызовы и требовал быстрых решений. Возникали конфликты — из-за земли, из-за порядка на общих работах, из-за культурных нестыковок. Мирон и старейшины под моим общим контролем разбирали их на месте, быстро и по справедливости, опираясь на простой свод правил, который я набросал в первую же ночь: общая собственность на урожай с общественных полей, неприкосновенность личного участка и имущества, безусловное подчинение распоряжениям министров, равенство всех перед новым законом вне зависимости от происхождения.
Я практически жил в седле и в канцелярии, объезжая стройки, разрешая споры, утверждая планы. Физическая усталость была колоссальной, но её перекрывало чувство невероятного, головокружительного ускорения. Мы не просто выживали. Мы строили государство. Карликовое, примитивное, но государство. И с каждым днём его контуры проступали всё чётче.
Как-то под вечер, уже в сумерках, я поднялся на холм, где стояла наша единственная пока береговая карронада. Отсюда был виден весь размах работ. Внизу, в долине, дымились десятки костров не двух лагерей, а единого, раскинувшегося поселения. Слышался смешанный гул — русская речь, гортанные крики индейцев, лай собак, мычание скота, отдалённые удары кирок в новом карьере. На реке качались несколько новых лодок, срочно сколоченных для перевозки людей и грузов. В воздухе висел запах дыма, свежей древесины, опавшей листвы и… будущего.
Именно тогда, глядя на эту кипящую жизнь, я с предельной ясностью осознал, что судьба не просто даёт шанс. Она буквально вручает мне инструмент для прыжка через десятилетия медленного роста. Эти люди — и мои переселенцы, и новые граждане — были тем самым критически важным ресурсом, которого так не хватало. Теперь, имея эту массу, можно было думать не об обороне жалкого частокола, а о создании реального центра силы. О дорогах, которые свяжут хутора. О небольшой верфи для постройки каботажных судов. О мануфактурах, использующих местное сырьё. О торговле с теми же индейцами внутренних районов, с русскими поселениями на Аляске, а в перспективе — с независимой Мексикой или американцами.
План-минимум «выживание» оказался полностью выполнен с избытком. Теперь вступал в силу план-максимум: консолидация и экспансия. Время работало на нас. Испанцы были надолго парализованы внутренними проблемами. Зима, хоть и калифорнийская, давала передышку для организации изнутри. А весной, когда вернутся корабли из Петропавловска с новыми колонистами и товарами, мы встретим их уже не хрупким лагерем, а крепким, растущим поселением с тысячей жителей, налаженным хозяйством и армией, в которую будут входить не только русские фузилеры, но и меткие индейские стрелки, знающие каждую тропу.
Холодный ветер с залива ударил в лицо, но внутри горел ровный, уверенный огонь. Самые тёмные дни были позади. Впереди лежала гигантская, невероятно сложная работа по строительству не просто колонии, а новой реальности на этом диком берегу. И у нас были руки, чтобы её делать, и воля, чтобы её направлять. Я развернулся и пошёл вниз, к огням своего города. Завтра предстояло подписать первые земельные warrants — жалованные грамоты на участки новым гражданам, обсудить с Обручевым чертежи каменной казармы-цитадели и утвердить у Маркова учебник русского языка для взрослых. Дела не ждали. И это было прекрасно.
Глава 20
Корабли появились на рассвете. Сперва на горизонте показались два смутных силуэта, едва отличимых от серой полосы низких осенних облаков. Дозорный на северном мысу принял их за испанцев и подал сигнал тревоги, заставив весь поселок вздрогнуть и схватиться за оружие. Но когда суда, подняв знакомые вымпелы, начали входить в бухту, напряжение сменилось ошеломленным, а затем ликующим изумлением.
«Надежда» и «Удалой». Корабли, которые мы с таким нетерпением и тревогой ждали все эти долгие месяцы. Они вернулись.
Я наблюдал за их подходом с помоста на береговом укреплении, чувствуя, как в груди смешиваются облегчение и новая, острая необходимость действовать. Суда выглядели потрепанными долгим плаванием, но целыми. Они медленно, величаво вошли в знакомую акваторию и бросили якорь на прежней, отмеченной бочками, стоянке. Их паруса были убраны с привычной морской сноровкой. Едва якоря коснулись дна, с борта «Надежды» спустили шлюпку.