Черкашин хмыкнул.
— Мы, барин, и коня на скаку остановим, и в горящую избу войдем. Лишь бы дело было. И ружье в руки — не чужие.
— Отлично. Три дня будете в карантине — правила такие. Потом распределю. Часть — в ополчение, к Лукову, он у нас военный министр. Часть — на стройку, в карьер каменный, на лесоповал. Жалованье — участком земли, долей от общего урожая, статусом вольного гражданина. Жену если из свободных себе найдёте, то только рад буду и подарком от себя не обижу.
Казаки переглянулись. Кивков было много.
— Согласны, — ответил за всех Черкашин. — Лишь бы честно.
— Честно, — подтвердил я. — А теперь прошу прощения, дела. Обживайтесь. Завтра с вами поговорят подробнее.
Я отошел, дав указания Обручеву ускорить процесс и немедленно начать сортировку инструментов — самое ценное немедленно под замок, остальное — на распределение по артелям. Маркову приказал осматривать в первую очередь казаков — их физическая форма была критически важна.
Следующие несколько дней прошли в лихорадочном, но упорядоченном темпе. Выгрузка завершилась за двое суток. Складские дворы ломились от нового добра. Инструменты, особенно пилы и топоры, были немедленно пущены в дело — на расширение лесоповала и заготовку бревен для новых домов. Железо отправилось в кузницу, где кузнец, получив такое богатство, чуть не заплакал от счастья. Карантинный лагерь пополнился сорока двумя новыми жителями. Казаки, несмотря на усталость с дороги, сразу показали свою дисциплину — сами навели порядок на отведенном участке, организовали дежурства.
На третий день, после осмотра Маркова, я провел общее собрание новоприбывших. Коротко, без лишних сантиментов, объяснил суть положения: где мы, что построили, кто наши союзники, а кто — потенциальные враги. Рассказал о законах колонии, о правах и обязанностях. Казаки слушали, не проронив ни слова, их лица были серьезны. Переселенцы — с надеждой и страхом. Но когда я объявил о выделении каждой семье и каждому холостяку земельного участка под усадьбу уже следующей весной, а до того — гарантированном пропитании за труд на общих работах, напряжение в толпе сменилось сдержанным, но явным оживлением.
Казаков я забрал к себе отдельно. С Черкашиным и Луковым мы провели короткий военный совет. Решено было создать из казаков костяк нового подразделения — мобильной конной разведки и быстрого реагирования. Пока лошадей выделили из трофейного табуна — крепких, низкорослых, но выносливых животных. Вооружили их тем, что было: часть получила наши лучшие штуцера, часть — гладкие, укороченные карабины. Луков с горящими глазами взялся за их обучение в условиях местного рельефа. Черкашин стал его правой рукой.
Тем временем команды «Надежды» и «Удалого» отдыхали и пополняли запасы. Крутов на «Святом Петре» готовил свое судно к долгому плаванию. Я проверил лично: запасы воды, сухарей, солонины, починка такелажа. Всё должно было быть на высоте.
На шестой день я вызвал к себе Крутова и братьев Трофимовых для последнего инструктажа. Вручил Крутову второй, секретный пакет — с подробным отчетом о наших действиях, картами и предложениями по развитию колонии, адресованный неофициальным, но влиятельным лицам в Адмиралтействе. Рискованный шаг, но необходимый — нужно было заручиться хоть какой-то поддержкой в верхах, пусть и теневой.
— Плавание опасное, — сказал я, глядя на трех загорелых, суровых лиц. — Три корабля — сила, но и цель. Держитесь вместе. Избегайте конфликтов, если возможно. Ваша задача — не воевать, а донести весть и вернуться с подкреплением. Срок — к после следующему лету. Мы вас ждем.
— Будет исполнено, — отчеканил Крутов. В его глазах читалась решимость ветерана.
На седьмое утро корабли были готовы. На причале собрались провожающие. Я вышел к самой воде, пожав руку каждому капитану. С берега махали женщины, некоторые плакали. Казаки и ополченцы стояли строем, отдавая честь. Подняли якоря. Паруса, сначала вяло повисшие, наполнились устойчивым норд-остом. «Святой Петр», «Надежда» и «Удалой» медленно, величаво развернулись и потянулись к выходу из бухты, оставляя за собой пенные борозды.
Я стоял и смотрел, пока последний парус не растворился в серой дымке горизонта. Грусть? Была. Но сильнее было чувство завершенного этапа и начала нового. Мы сделали всё, что могли, здесь, на земле. Теперь очередь была за океаном и волей людей в далекой столице.
Обернувшись, я увидел перед собой не просто поселок, а раскинувшийся, дымящийся, шумящий стройкой молодой город. С новыми людьми, с новым железом в кузницах, с казачьим разъездом уже у восточных холмов. Теперь нужно было оправдать оказанное доверие и построить здесь не просто убежище, а крепость и дом, достойные тех, кто рискнул и пришел, и тех, кто рискнул и ушел, чтобы вернуться с новыми силами.