Я встретился взглядом с Черкашиным, стоявшим метрах в двадцати справа. Он коротко кивнул, готовый. Луков, слева, поднял руку, сжимая в кулаке ветку — сигнал для индейцев и ополченцев. В воздухе повисла та особая, звенящая тишина, что бывает лишь перед ураганом.
Я опустил руку.
Первыми ударили штуцера наших егерей. Сухие, отрывистые хлопки разорвали лесной покой. Двое воинов у костра дёрнулись и рухнули. Мгновенная паника в лагере сменилась яростью. Белые призраки с красными узорами вскочили, дико закричали, хватая оружие. Но у них не было ни секунды на организацию.
Следом грянул залп казачьих карабинов — не в воздух, а прицельно, по группе у реки. Ещё несколько тел упало. И тогда мы пошли в атаку. Не с криком, а с низким, сдавленным рёвом, вырвавшимся из шестидесяти глоток.
Казаки действовали с пугающей эффективностью. Это был не просто натиск — это была отлаженная тактика фронтира. Они не бежали толпой, а двигались парами и тройками, прикрывая друг друга. Один перезаряжал — двое прикрывали огнём из пистолетов. Потом менялись. Их длинные кавалерийские шашки сверкали в косых лучах осеннего солнца, обрушиваясь на томагавки и копья с силой, против которой дикарская ярость была бессильна. Я видел, как Черкашин, могучий и стремительный, парировал удар копья, подмял под себя воина с окровавленной рукой на груди и одним точным ударом покончил с ним, пробив грудь шашкой.
Наши индейцы, ведомые Луковым, дрались иначе. Они не стеснялись, не пытались копировать строевую тактику. Они использовали то, что знали, — ловкость, знание леса, жестокость. Но делали это теперь не в одиночку, а как часть целого. Один отвлекал, двое других сваливались с фланга. Видел, как Токеах, сбив противника с ног ударом приклада фузеи, не стал скальпировать его, а добил выстрелом из пистолета и сразу же повернулся, прикрывая спину товарищу, который перезаряжался. В их глазах, помимо азарта боя, читалось нечто новое — уверенность в силе строя, в том, что рядом свой, которого не бросят.
Бой был коротким и страшным. Сопротивление, отчаянное и яростное, было подавлено за считанные минуты. Неравенство в вооружении, дисциплине и внезапности решило всё. Ни один из «белых призраков» не попытался сдаться — они дрались до последнего вздоха с каким-то животным, лишённым страха смертельным упорством. Когда смолкли последние выстрелы и крики, на поляне лежали семнадцать тел в жуткой раскраске. С нашей стороны — двое раненых: один казак с глубокой, но не смертельной раной в плечо и один индеец с рассечённым бедром, которое тут же перетянули марлей. Рана неприятная, но Марков сможет зашить — практики после битвы с испанцами у него было с достатком. Потери были минимальны, почти невероятны.
Я обошёл поле боя, ощущая под ногами мягкий мох и хруст веток. Адреналин отступал, оставляя после себя холодную, методичную пустоту и осознание простой истины: воевать с профессионалами — иное дело. Казаки, эти природные воины пограничья, сделали то, на что наше ополчение, даже закалённое в боях с испанцами, потратило бы больше времени и крови. Их слаженность, взаимовыручка, умение действовать в лесу малыми группами — вот тот ресурс, который теперь стал нашим главным военным активом.
Крещёные индейцы, собравшись в кучку, смотрели на казаков с нескрываемым, почти мистическим уважением. Они видели, как действует настоящая военная машина, подчинённая единой воле. Их собственная ярость была хаотичной, индивидуальной. А здесь — сила коллектива, умноженная на умение. Это впечатляло куда больше громких слов и обещаний.
Именно тогда, глядя на их лица, я принял решение. Оно родилось не из кровожадности, а из холодного расчёта. Нужно было закрепить урок. Не только для этих воинов, но и для всех, кто мог услышать о произошедшем в этих горах. Закон фронтира понимал только один язык.
— Черкашин, — позвал я, и мой голос прозвучал чересчур громко в наступившей тишине. — Головы. Всем павшим. Насадить на колья. Выставить по периметру бывшего лагеря и на подходе к пещере. Пусть видят те, кто придёт сюда после.
Казак, вытиравший клинок о траву, на мгновение замер. В его глазах мелькнуло что-то — не отвращение, а скорее оценка жестокости приказа. Затем он коротко кивнул:
— Будет сделано.
Индейцы из нашей группы не дрогнули. Для них такой акт был частью воинской культуры, знаком абсолютной победы и предупреждения. Они лишь переглянулись, и в их взглядах я прочёл не ужас, а усиливающееся почтение. Вождь, который не боится проливать кровь и демонстрировать свою мощь самым доходчивым образом, был в их понимании сильным вождём.