Наконец он поднял голову.
— Есть испытание. Испытание духа и тела. Если он пройдёт — пусть будет так. Если нет — он никогда больше не подойдёт к девушке нашего рода. И ты дашь слово.
— Даю слово, — немедленно ответил я. — Каким будет испытание?
— Он должен провести ночь в Священной роще, один, без оружия. Слушать голоса духов. А на рассвете — найти Белого оленя, который иногда приходит туда, и прикоснуться к нему, не спугнув. Если духи примут его, олень позволит это. Если нет… он может не вернуться.
Мракобесие. Чистой воды суеверие. Но это был их закон, их вера. И это был шанс.
— Хорошо, — сказал я. — Он пройдёт испытание. Но с одним условием: рядом, но невидимо, будут стоять двое моих людей и двое ваших. Чтобы, если духи будут слишком суровы, они могли вмешаться и спасти ему жизнь. Испытание — не убийство.
Белый Лебедь долго смотрел на меня, затем медленно кивнул.
— Пусть будет так. Завтра на закате.
Договор был заключён. Я вернулся в город с каменным лицом, внутренне проклиная всё на свете. Нужно было готовить печь, а я занимался шаманскими обрядами. Но иного выхода не было.
Игната я нашёл в казарме, где он мрачно чистил сбрую. Когда я объяснил ему условия, он побледнел, но подбородок его задрожал от упрямства.
— Пройду. Для неё — всё пройду.
— Глупый, это не шутки, — проворчал я, но в душе уважал его решимость. — Будешь сидеть в лесу, слушать, как волки воют. А утром — искать оленя-призрака. Рядом будут люди, но помочь они смогут только в крайнем случае. Передумаешь — скажи сейчас.
— Не передумаю.
На следующий вечер всё поселение, казалось, замерло. На опушке леса, к востоку от города, собралась странная процессия. Игнат в простой рубахе, без оружия. Бегущий Олень и ещё один индеец. С нашей стороны — двое казаков во главе с Черкашиным, тоже без видимого оружия, но с пистолетами за поясом под одеждой. Я присутствовал лично. Белый Лебедь совершил короткий обряд, что-то напевая на своём языке, окурив Игната дымом тлеющих трав. Затем парня отвели вглубь рощи, к древнему, полузасохшему кедру, и оставили одного. Наши стражи и индейские свидетели затаились в двадцати шагах.
Ночь прошла в мучительном ожидании. Я не спал, проверяя последние приготовления у домны с Обручевым, но мысли были там, в лесу. На рассвете, едва первые лучи окрасили небо, мы снова были на опушке. Индейцы выглядели напряжёнными. Из лесу, бледный, с синяками под глазами, но целый, вышел Игнат. В руках он держал длинное серебристое перо.
— Видел его, — хрипло сказал он. — Оленя. Подошёл почти вплотную… он посмотрел на меня и не убежал. Перо на куст уронил. Вот.
Белый Лебедь взял перо, долго рассматривал, потом поднёс к носу, будто принюхиваясь. Его лицо оставалось непроницаемым. Наконец он кивнул.
— Духи приняли. Он достоин.
Вздох облегчения, вырвавшийся у меня, был почти физически ощутим. Второй этап был пройден. Теперь — формальности.
— По нашим законам, — сказал я, обращаясь ко всем собравшимся, — теперь должна быть свадьба. Но мы уважаем обычай народа Туку. Пусть будет два обряда. Сначала — ваш, как полагается для принятия жениха в род. Потом — наше венчание в часовне. И будет большой пир на всю колонию. За мой счёт.
Решение было встречено сдержанно, но без протеста. Индейцы видели, что их традиции уважают. Казаки и русские поселенцы — что конфликт исчерпан миром. А я получил бесценный прецедент: правила игры были сохранены, но границы — размыты.
Свадебные хлопоты накрыли колонию на следующую неделю. Это была не просто подготовка — это был первый настоящий праздник с момента основания. Женщины, и русские, и индейские, пекли хлеб, готовили угощение из общего запаса — оленину, рыбу, овощи с первых огородов. Мужчины соорудили длинные столы на центральной площади, натянули полотнища между домами.
Индейский обряд прошёл на второй день. Было много пения, танцев с бубнами, обмена символическими дарами. Игнат, одетый в сочетание казачьей рубахи и индейской накидки, прошёл через всё это с торжественной серьёзностью. Тенистая Ива сияла. Её родственники, хоть и с некоторой натянутостью, но участвовали.
На следующий день отец Пётр обвенчал молодых в ещё пахнущей свежей древесиной часовне. Было тесно, набилось полгорода. Звучала молитва на церковнославянском, которую никто, кроме горстки людей, не понимал, но все чувствовали значимость момента.
После венчания я подозвал молодых к себе.