— По закону колонии, каждой новой семье полагается участок и помощь в строительстве дома, — объявил я громко, чтобы слышали все. — Но эта семья — особенная. Она первая, скрепившая наш союз. Поэтому от моего имени: дом вам будет построен в первую очередь, к зиме будете под своей крышей. И в подарок — пара вьетнамских вислобрюхих свиней. А также конь для пашни из моего табуна и вот это.
Я достал из кармана небольшой, грубой работы серебряный браслет, изготовленный кузнецом по моей просьбе. Не самый красивый, но индейцам, не искушённым мастерством европейцев, должно было хватить и этого.
— Пусть это напоминает, что в Русской Гавани верность и смелость ценятся выше происхождения.
Гул одобрения прокатился по площади. Даже самые хмурые старейшины кивали. Жертва была невелика — один дом, один конь, безделушка. Но символизм — колоссален. Я показал, что лояльность новой общности вознаграждается щедро.
Пир удался на славу. Ели, пили квас и слабый браг, танцевали под гармошку, которую кто-то привёз с собой ещё из России, и под индейские барабаны. Луков и Черкашин, сидя рядом, обсуждали что-то своё, уже без прежней настороженности. Обручев, раскрасневшийся, рассказывал о печи. Дети бегали между столами. Даже Белый Лебедь сидел за столом и пробовал русский пирог с капустой.
Я стоял в стороне, наблюдая. Шум, смех, музыка — всё это было не просто гулянкой. Это был выдох. Сброс напряжения многих месяцев борьбы, страха, изнурительного труда. Люди видели, что можно не только воевать и строить, но и праздновать. Вместе.
Поздно вечером, когда костры стали прогорать, ко мне подошёл Токеах. Его лицо в отсветах пламени было задумчивым.
— Это было мудро, Павел Олегович. Многие сегодня увидели, что твои слова об одном народе — не просто слова. Дорога будет долгой, но первый шаг сделан.
— Дорога всегда долгая, — ответил я. — Главное — идти по ней вместе. Иди, празднуй. Завтра снова работать.
Он кивнул и растворился в толпе. Я бросил последний взгляд на площадь, на сплетающиеся в танце русские сарафаны и индейские плащи, на смеющиеся лица, и направился к выходу. В груди было непривычное тепло. Не победа в бою, не удачный запуск механизма — а тихое удовлетворение от решённой человеческой задачи. Мы избежали раскола. Мы нашли путь.
И завтра, на рассвете, мы наконец попробуем зажечь первую домну. Но это было уже завтра. А сегодня… сегодня была свадьба.
Глава 24
Свадебные торжества отгремели, оставив после себя приятную усталость и новое, более тёплое ощущение общности. Но уже на следующее утро я разослал гонцов по всем артелям и постам: всем собраться у строящейся домны через час. Праздник кончился. Настало время для настоящего дела.
Мы шли к печи вместе с Обручевым, Черкашиным и Луковым. Путь вниз по реке занял меньше часа. Ещё издали увидели тёмный, дымящийся силуэт сооружения, возвышающегося на каменном основании. Первая домна Русской Гавани. Примитивная, грубо сколоченная из огнеупорной глины и камня, она всё же выглядела внушительно. Рядом высились штабеля древесного угля — чёрные, блестящие пирамиды, результат недельной работы углежогов. Другая куча, бурая и тяжёлая, состояла из руды, привезённой со склона.
У подножия печи уже толпились люди. Сошлись почти все, кто мог оторваться от работ: казаки, ополченцы, русские переселенцы, индейцы-рабочие. Даже женщины с детьми стояли поодаль, вглядываясь в невиданное сооружение. В воздухе висело напряжённое, почти религиозное ожидание.
Обручев, нервно потирая руки, давал последние указания своей команде. Двое помощников проверяли механизм мехов — огромных, сшитых из бычьих шкур, соединённых с деревянной рамой. Ещё несколько человек стояли наготове с лопатами и железными ломами.
— Всё готово к запуску, Павел Олегович, — доложил инженер, его голос дрожал от волнения. — Угля заготовили достаточно. Руда просушилась. Печь протоплена на слабом огне, кладка прогрелась.
— Тогда начинаем, — кивнул я, подходя к основанию.
Подал сигнал. Работа закипела с лихорадочной скоростью. Сперва в жерло печи полетели увесистые охапки сухих дров — растопка. Их подожгли длинными факелами. Оранжевое пламя с треском вырвалось из верхнего отверстия, выбросив клубы светлого дыма. Через несколько минут, когда огонь разгорелся, начали закидывать уголь. Чёрные куски, блестящие на солнце, сыпались в нутро печи, заваливая раскалённые поленья. Жар ударил в лицо даже с нескольких шагов.
— Меха! — скомандовал Обручев.
Двое самых крепких мужиков ухватились за длинные рукояти и начали ритмично раскачивать конструкцию. С глухим шумом меха раздулись, потом схлопнулись, вгоняя в нижнюю часть печи мощные порции воздуха. Огонь внутри загудел, изменив цвет с оранжевого на ослепительно белый. Жар стал нестерпимым, люди отступили на шаг.