— Первая домна на всём Западном побережье, — громко сказал я, обращаясь ко всем, но глядя на Обручева и Гаврилу. — Возможно, и во всей Северной Америке к северу от Мексики. Вы это сделали. Мы это сделали. Отныне мы не будем зависеть от поставок железа через океан. Наши топоры, наши плуги, наш инструмент — всё будет своё. Это — наша свобода!
Крики усилились. Теперь уже все понимали значение этого дня. Это было не просто железо. Это был суверенитет. Теперь Русская Гавань могла обеспечивать себя всем, кроме одного — людей. Но и с этим мы уже работали.
Я позволил праздновать ещё час, а затем разогнал народ по работам. Сама печь требовала осторожного остывания и чистки. Но главное было свершено. Технология работала. Теперь предстояло наладить постоянный цикл, увеличить выплавку, построить кузнечный цех. Но фундамент был заложен.
Следующие дни прошли в лихорадочной деятельности по организации нового производства. К печи приставили постоянную смену рабочих и углежогов. Черкашин организовал усиленную охрану всего комплекса и подступов к руднику. Спустя неделю мы получили уже несколько десятков пудов кричного железа, часть которого Гаврила немедленно пустил в дело — на перековку в первые, целиком местные топоры и лемехи.
Именно тогда, когда первые изделия из «гаванского» железа пошли в поля и на лесоповал, я объявил о новом общем сборе. На сей раз — не по тревоге, а для торжества.
Середина осени выдалась на редкость тёплой и ясной. Небо было высоким и прозрачным, солнце золотило уже пожухлую траву на центральной площади, которую мы теперь с гордостью называли Плацем. К полудню там собралось практически всё население колонии — все, кто мог ходить. Пришли русские переселенцы в своей лучшей, хоть и поношенной одежде. Казаки выстроились в две шеренги по краям площади в полной выправке, с карабинами у ноги. Индейские роды расположились отдельными группами, их яркие одежды и узоры контрастировали с более тёмными тонами русских кафтанов. Даже женщины с детьми стояли в первых рядах. В центре площади, у недавно сколоченного помоста, возвышался высокий гладко обтёсанный столб. У его основания лежал свёрток.
Я поднялся на помост, чувствуя на себе взгляды нескольких сотен человек. Тишина наступила мгновенная, торжественная.
— Жители Русской Гавани! — мой голос, окрепший за месяцы командования, легко нёсся над площадью. — Мы прошли через многое. Через шторм и голод. Через бой с врагом. Через тяжкий труд в поле и в лесу. Мы нашли союзников среди тех, кто раньше был нам чужим. Мы построили дома, подняли стены, вспахали землю. Мы нашли железо и добыли его из камня. Мы больше не просители, не беженцы. Мы — хозяева этой земли.
Я сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание.
— Россия далеко. Её законы и её помощь — за океаном. Мы благодарны ей за первых людей, за семена, за надежду. Но сегодня мы стоим на собственных ногах. Мы кормим себя сами. Одеваем себя сами. Защищаем себя сами. И теперь — обеспечиваем себя металлом сами. Мы не отделились от родины по злобе или гордыне. Мы выросли. Мы стали сильны. И сила эта даёт нам право на собственный голос, на собственный выбор, на собственное знамя.
Я наклонился, поднял свёрток и развернул его. Ткань, вытканная из шерсти наших овец и окрашенная местными красителями, тяжёлой волной опала вниз. Три широких горизонтальных полосы: верхняя — ярко-жёлтая, как солнце калифорнийских прерий; средняя — алая, как кровь, пролитая за наше место под этим солнцем; нижняя — глубокая чёрная, как плодородная земля в долине Сакраменто, что кормит нас и даёт силу.
— Этот флаг — не просто кусок материи! — продолжил я, прикрепляя полотнище к тросу. — Это наш договор. С землёй, что нас приютила. С небом, что нас хранит. Друг с другом. Жёлтый — за свет и тепло, что мы должны беречь и приумножать. Красный — за память о павших и готовность постоять за своих. Чёрный — за богатство нашей земли, которое мы обязаны использовать с умом и честью. Мы — Вольный Город Русская Гавань. И пусть видят этот стяг все, кто приходит с миром или с войной. Мы здесь. Мы дома.
Я отступил на шаг и дёрнул за трос. Флаг, лениво полощась, пополз вверх по мачте. Утренний бриз подхватил его, расправил, наполнил. Три полосы заиграли на солнце, чёткие и ясные.
С площади поднялся не крик, а низкий мощный гул. Его начали казаки — глухое «Ура!», подхваченное русскими мужиками. Затем к нему добавились гортанные возгласы индейцев, слившиеся в единый рёв одобрения. Люди не просто кричали — они выдыхали. Выдыхали страх зависимости, неуверенность, чувство временщиков. Звук был тяжёлым, плотным, полным осознанной силы.