Я стоял и смотрел, как наш флаг — флаг нашего труда, нашей крови и нашей земли — развевается над крышами срубов, над частоколом, над бескрайними лесами и рекой. В груди было странное чувство — не гордость даже, а скорее тяжёлая ответственность, осевшая на плечи как прочный невидимый плащ. Мы сделали это. Мы перешли Рубикон. Отныне мы не колония, не форпост. Мы — государство. Карликовое, молодое, уязвимое, но государство. Со своей землёй, своим народом, своей промышленностью, своей армией и теперь — своим символом.
Церемония на этом не закончилась. По моему приказу Луков выстроил смешанный караул из казаков и индейских стрелков для постоянной охраны флага. Обручев зачитал первые, записанные на бумаге, законы Вольного Города — простые, суровые, но справедливые правила общежития, защиты и труда. Мы роздали всем семьям, включая индейские, письменные гарантии на их земельные участки.
Праздник длился до вечера, но был уже иным, нежели свадебный. Более осознанным, более солидным. Люди говорили тише, смотрели увереннее. Дети тыкали пальцами в небо, на трепещущее полотнище. Старейшины индейских родов, стоя рядом со мной, смотрели на флаг, а потом на свои новые дома и пашни, и в их взглядах читалось принятие. Они связали свою судьбу с этой новой силой, и теперь эта сила обрела имя и знак.
Когда стемнело и площади опустели, я ещё долго стоял у мачты, слушая, как скрипят блоки под напором ночного ветра. Где-то в казарме пели казачьи песни. Со стороны индейского посёлка доносился мерный бой барабана. В кузнице, судя по ритмичным ударам, Гаврила или его ученики ещё работали, перековывая новую крицу в нечто полезное.
Мы сделали невозможное. Мы выжили. Мы укрепились. Мы создали нечто целое из осколков разных миров. Путь впереди был долог и опасен. Испанцы ещё могли опомниться. Американцы с востока, англичане с севера — рано или поздно они проявят интерес. Да и сама Россия, узнав о нашем самоуправстве, могла прислать не корабли с колонистами, а фрегаты с десантом.
Но теперь у нас было что защищать. Не просто выживание, а идею. Место, где человек, независимо от того, родился он на берегах Невы или в долине Сакраменто, мог стать хозяином своей судьбы, уперевшись спиной в собственный труд и волю.
Я погасил фонарь и пошёл к своему дому, оставляя флаг на ночной вахте. Завтра с рассветом начнётся новая работа. Нужно расширять литейный двор, увеличивать посевы, укреплять границы, налаживать связи с нейтральными племенами в глубине континента, готовить документы для возможной, крайне осторожной, торговли с американскими кораблями. Дела не кончались.
Энергия, порождённая поднятием флага, требовала немедленного закрепления в чём-то более материальном, чем ткань и эмоции. Вернувшись в свой сруб, я отодвинул в сторону усталость. Теперь, когда символ был явлен миру, предстояло выковать для него прочное правовое основание. Идея Вольного Города не должна была остаться просто громкой фразой, брошенной в толпу. Ей требовалась конституция, пусть и примитивная, набор правил, которые переведут наш хаотичный рост в управляемое русло.
Следующие сутки растворились в бесконечной череде формулировок. Я не покидал дома, отгородившись от повседневных забот. На грубо сколоченном столе множились листы бумаги, испещрённые моим торопливым почерком. Рука начинала ныть и предательски дрожать, но я лишь откладывал перо, чтобы размять пальцы, и снова погружался в работу. Из памяти выуживал обрывки знаний о магдебургском праве, уставах казачьих войск, принципах местного самоуправления. Всё это нужно было переплавить во что-то простое, ясное и железобетонное.
Я начал с основ. Первый раздел: «О земле и собственности». Каждая семья, вне зависимости от происхождения, получала надел в вечное владение с правом наследования. Налог — десятая часть урожая или его эквивалент в труде на общественных работах. Второй раздел: «О власти и управлении». Всё просто: я — верховный правитель, голова. Совет министров — Луков, Обручев, Марков, Мирон — мои руки. Их решения, скреплённые моей подписью, закон. Третий: «О воинской повинности». Все мужчины от восемнадцати до сорока пяти лет — в ополчении. Казаки и подготовленные индейцы — ядро постоянных сил. Четвёртый: «О суде». Судьёй по мелким тяжбам — Мирон и старейшины, по серьёзным — я или назначенный мной человек. Принцип — равное наказание за равные проступки, вне зависимости от чина или племени.
Каждый пункт рождался в мучительном поиске баланса между справедливостью и жёсткой необходимостью. Нужно было дать людям ощущение стабильности, но не развратить их вседозволенностью. Законы писались кровью и потом этой земли, они должны были пахнуть дымом кузницы и сырой почвой, а не пылью канцелярий.