Молодая, красивая, дорого одетая дамочка, прямая, худющая, надменная (ишь ты, прямо королева английская!), и мужик, подтянутый, крепкий, гладкий. Вроде бы интеллигент, но не из хлюпиков, а новой формации. Умеет за себя постоять.
Пока Богданов задавал вопросы, эти двое молчали. Но как только он стал гнуть привычную линию, пытаясь отвязаться от тетки с ее дочкой-"потеряшкой", надменная дамочка шагнула к барьеру и произнесла мягко, но решительно:
– Извините, пожалуйста, я понимаю, по закону заявления о пропавших взрослых людях принимают через трое суток. Мы не настаиваем, чтобы вы сразу приняли заявление. Просто просим помочь, подсказать, как нам быть. Дело в том, что Светлана Петрова – не совсем здоровый человек. Ей могло стать нехорошо на улице, она могла попасть в больницу. Она ушла из дома без документов, мы беспокоимся, и нам надо выяснить… – А вы, собственно, кто будете? – строго перебил Богданов.
– Орлова Екатерина Филипповна, – представилась дамочка, – я знакомая Светланы. Я стала волноваться потому, что у нас в воскресенье была назначена встреча. Очень важная для нее встреча. Она не появилась и не позвонила.
– Подождите, – опять перебил Богданов, – что значит – не совсем здорова? В каком смысле?
– Она – онкологическая больная, перенесла операцию и тяжелое послеоперационное лечение. Ей правда могло стать нехорошо.
– Онкологическая – это рак, что ли? – смягчился Богданов.
Такие вещи он понимал. А главное, Орлова не требовала, не наезжала, не качала права. Просто просила помочь.
– Да. Это рак. У Светланы, извините за подробности, была удалена правая молочная железа.
– Чего? – не понял Богданов. – Какая железа?
– Грудь у нее отрезали правую, – спокойно объяснила Орлова, – по этой примете найти молодую женщину в больнице не так сложно… Вы хотя бы подскажите, куда нам обратиться, как вообще поступить в подобной ситуации.
«В больнице, – горько усмехнулся про себя Богданов, тут же вспомнив утренний труп на пустыре, – в морге уже ваша Светлана. Ох, сейчас мать вой поднимет. Ведь точно она. Высокая блондинка, джинсы, белый свитер пушистый, на вид чуть за тридцать…»
– Подождите здесь одну минуточку. – Он встал и направился вглубь по коридору, в кабинет, где сидели оперативники.
По дороге, мельком взглянув на пожилую тетку, заметил, как она побледнела. Почувствовала, видно. Елки, сейчас придется отправлять ее на опознание в морг. Философское отношение к жизни в подобных ситуациях Богданову предательски отказывало.
Узнав, что сейчас предстоит отправиться в морг, опознать труп, Элла Анатольевна судорожно сглотнула и вцепилась в Катину руку.
– Было бы хорошо, – сказал опер из криминального отдела, которому дежурный со спокойным сердцем передал на руки всю троицу, – было бы хорошо, если б вы поехали с нами.
– Да, разумеется, – кивнул Паша.
Еще полчаса, пока они ехали в Пашиной машине вместе с молчаливым опером, для Эллы Анатольевны ее дочь была жива.
Катя никогда не бывала в морге, только в кино видела прозекторскую, цинковые столы, тела на столах. Когда откинули простыню с мертвого лица Светы Петровой, она изо всех сил старалась держать себя в руках. Она думала о том, что Элле Анатольевне сейчас значительно хуже и о собственных эмоциях лучше забыть.
– Да, это Светлана, – прошелестела посиневшими губами Элла Анатольевна. – Что у нее с шеей?
– Странгуляционная полоса. След удавки, – объяснила врач, полная молодая женщина в зеленом халате.
Слова типа «держитесь», «постарайтесь успокоиться» звучали бы глупо, а потому их никто не произносил. Элле Анатольевне отдали Светину сумку, вещи, которые были на ней надеты. Она прижала к груди пакет и застыла, глядя в одну точку.
– По официальному заключению, смерть наступила в результате асфиксии, механического удушения. Никаких повреждений на теле не обнаружено, нет следов борьбы. Предварительная версия – убийство с целью ограбления, – монотонным официальным голосом сообщил опер. – Элла Анатольевна, вы сейчас в состоянии ответить на мои вопросы?
Петрова уверенно кивнула, покачнулась и стала медленно заваливаться на Катю, которая держала ее под руку. Паша успел вовремя подхватить.
– Ничего страшного, обморок, – сообщила патологоанатом, присутствовавшая при опознании, и поднесла к лицу Петровой вату с нашатырем.
Бомж Бориска проснулся поздно, в веселом волнении. Давно так славно не высыпался. Обычно Сивка будила чуть свет, а тут, в тайном подвале, дрыхни в свое удовольствие, валяйся хоть целый день. Никто слова не скажет.
Часов у него не было, но он давно научился чувствовать время с точностью до десяти минут. Сейчас минуты тянулись медленно, занять их было нечем. Вылезать до темноты он не рисковал, валялся на своей лежаночке, смолил охнарики, которых у него был целый карман, кашлял, почесывал вшивую голову, шугал крыс.
Иногда начинал дремать и ясно видел во сне тихий подмосковный лесок, где в июле много земляники, выйдешь на опушку – в глазах красно от крупных ягод. У кряжистых пней торчат тесными стайкями рыжие крепенькие лисички которые так вкусно поджарить со сметанкой.
У опушки изба-пятистенок, обязательно с беленой русской печкой, с погребом, где хранится соленое сало в чистых тряпицах и целая бочка пупырчатых крепеньких огурцов, а на скатерти, на большом столе посреди избы, всегда есть бутылка перцовки.
Все это Бориска видел ясно, отчетливо, как будто фильм смотрел по цветному телевизору. И особенно живо представлялась ему румяная добрая баба. Подперев щеку круглой полной рукой, она задумчиво глядела на Бориску голубыми ласковыми глазами.