– Константин Иванович, а почему вы говорите о моих пятнадцати процентах? – спросила Катя со спокойной улыбкой. – Глебу принадлежало шестьдесят. Я, конечно, человек непрактичный, однако знаю, что шестьдесят на три будет двадцать.
– Потому, деточка, – стал терпеливо объяснять Калашников, – что при разделе имеется в виду все имущество, выраженное в денежных единицах. То есть, речь идет еще и о квартире, доме на Крите, двух машинах, гараже, банковских вкладах. А это на сегодняшний день как раз и составляет в денежном выражении те пять процентов, которые автоматически вычетаются из твоей доли в контрольном пакете акций. Иными словами, ты, конечно, можешь претендовать на двадцать, но в таком случае нам придется делить квартиру, машины, дом, и мы запутаемся. Мы же свои люди, ну зачем нам эти сложности? Ты ведь ничего не теряешь, наоборот. Зачем тебе лишняя головная боль? Да и с моральной точки зрения. Детей у вас нет, ты молодая женщина, выйдешь замуж, и все, что нажито таким трудом, и заметь, не твоим трудом, достанется чужому человеку. Или ты не согласна?
Катя сама не знала, почему тянет время. Она представляла себе, как сойдет с его лица это покровительственно-благодушное выражение, как он взбесится буквально через минуту. Наверняка и Маргоша, которая сидит сейчас тихонько в уголке и перебирает коробки с кассетами, не останется равнодушна… Ладно, нечего тянуть. Катя уже открыла было рот, но тут зазвонил телефон, и она вздохнула с некоторым облегчением. Еще несколько секунд покоя. В какой бы форме она ни сообщила им неприятную для них новость, скандал все равно разразится. Так пусть не сию минуту… – Катя, ну слава Богу, – услышала она в трубке, – я уже не надеялся, что дозвонюсь. Ты узнала меня?
Это был Егор Баринов. Он почему-то ужасно волновался.
– Да, Егор, я тебя узнала. Здравствуй.
– Мне надо встретиться с тобой очень срочно. Желательно сегодня, в любое удобное для тебя время, я готов подъехать, куда скажешь.
– А что случилось?
Краем глаза Катя заметила, как Константин Иванович раздраженно, совершенно беззвучно забарабанил пальцами по столу, а Маргоша застыла с кассетой в руках, повернула голову и удивленно уставилась на Катю.
– У меня серьезные неприятности, и помочь мне можешь только ты. Но это не телефонный разговор. Если позволишь, я подъеду к тебе часикам к девяти?
– Хорошо, Егор. Ты знаешь адрес?
– Да, конечно.
– Ну вот, у тебя уже началась своя бурная личная жизнь, – выразительно развел руками Калашников, когда она положила трубку, – уже появился какой-то Егор.
– Да не какой-то, – поморщилась Катя, – это вовсе не личная жизнь. Это всего лишь Баринов.
В углу что-то грохнуло. Маргоша выронила несколько кассет и, не потрудившись поставить их на место, быстро подошла к креслу, в котором сидел Константин Иванович, уселась на подлокотник.
– Баринов? – спросила она, весело подмигнув. – Насколько мне известно, это как раз очень личная жизнь.
– Малыш, перестань, – Константин Иванович похлопал ее по коленке, – у нас серьезный разговор. Так что, Катюша, мы договорились? Или мне еще надо поупражняться в красноречии? – обратился он к Кате с лучезарной улыбкой.
– Нет, Константин Иванович, – медленно произнесла Катя, – вам не стоит больше упражняться в красноречии. Дело в том, что я была у Валеры. Есть завещание Глеба, по которому все движимое и недвижимое имущество переходит мне, в том числе и все шестьдесят процентов контрольного пакета акций казино.
Повисла пауза. На лице Константина Ивановича медленно линяла улыбка, Маргоша застыла, вцепившись пальцами в мягкую обивку кресла.
– Так. Минуточку. Я не понял. – Калашников судорожно сглотнул и откашлялся. – Глеб оставил завещание? Когда он успел?
– Полгода назад. Оно хранится у Валеры. И до сегодняшнего утра никто об этом не знал, кроме Валеры и его нотариуса.
– И ты – единственная наследница? Тебе одной достанется все?
– Именно так. С условием, что я буду продолжать выплачивать Надежде Петровне ежемесячное содержание в той же сумме, тысяча долларов, и обязуюсь покрывать ее непредвиденные расходы в случае болезни.
– Но это же бред! Это безумие какое-то! Это несправедливо, непорядочно! Ты должна отказаться! Ты хотя бы понимаешь, что не имеешь никакого права?! – Константин Иванович побагровел и кричал, срывая голос, переходя на неприличный визг.
«Вот сейчас он не играет, – спокойно, как-то отстраненно подумала Катя, – сейчас ему совершенно неважно, как он выглядит со стороны…»
Маргоша сидела с каменным лицом, и казалось, вообще не слышит криков своего взбесившегося мужа. Дождавшись паузы, она произнесла:
– Но ведь ты не сможешь больше танцевать, если возьмешь на себя казино.
– Не смогу, – кивнула Катя, – но, если я не возьму на себя казино, театра не будет.
– Это кто тебе сказал? – Константин Иванович успел немного прийти в себя и уже не кричал. – Почему ты так плохо думаешь о людях? Давай еще раз обсудим все спокойно. Ты ведь можешь отказаться, ты талантливая балерина, тебе всего лишь тридцать, и столько лет впереди. Я обещаю тебе… – Не надо, Константин Иванович, – вздохнула Катя. – Это мне сказал Валера. И обсуждать нам нечего. Он все уже решил. Он, а не вы и не я.
– Я старый идиот, – пробормотал Калашников, – наивный старый идиот… Катя подумала, что как раз наивностью здесь и не пахнет, но, разумеется, вслух этого не произнесла.