– Так, – кивнул Чернов. – Уже неплохо. И что вы там делали?
– Сидела на лавочке. – Ольга пожала плечами. – Просто сидела и смотрела на окна бара.
– Он был открыт?
– Да.
– Сколько времени вы там просидели?
– Не знаю. У меня нет часов. Минут десять, может, больше.
– Вас кто-нибудь мог там видеть? Может, кто-то подходил к вам?
– Кажется, подсел какой-то молодой человек, пытался познакомиться.
– Так. Пожалуйста, подробней. Что за молодой человек? Как он выглядел? Какой был между вами разговор?
– Зачем вам это? – Ольга брезгливо поморщилась. – Какое это имеет значение?
– Ольга Николаевна, вы что, правда не понимаете, какое это может иметь для вас значение? Вы подозреваетесь в убийстве вашего знакомого, Калашникова Глеба Константиновича. Он был убит из оружия, которое принадлежало вашему отцу. Вы признаете себя виновной или нет? – тяжело вздохнул Чернов.
– Признаю.
– Но вы утверждаете, что к дому убитого не подходили и из пистолета не стреляли?
– Не подходила и не стреляла. Я сидела во дворике, в Безбожном переулке. А пистолет лежал в ящике. – Она вдруг резко вскинула на Чернова огромные лилово-синие глаза. – Что с Гришечкиным? Откуда у вас пистолет?
– Гришечкин Феликс Эдуардович погиб в автомобильной катастрофе. Пистолет находился в его портфеле.
– Феликс погиб? – прошептала она побелевшими губами. – Господи, я виновата перед ним… «Сейчас она заявит, что и Гришечкина тоже убила, – с нервной усмешкой подумал Чернов. – Она совершенно сумасшедшая. Она может быть тысячу раз нормальна по медицинским показаниям, но с точки зрения здравого смысла она сумасшедшая…»
– Вы отдали Гришечкину пистолет?
– Да.
– Он попросил вас об этом?
– Да. Он сказал, что будет обыск и пистолет надо выбросить.
– Но если вы не стреляли в Калашникова, почему в таком случае отдали пистолет? Чего вы испугались?
– Когда пришел милицейский майор и стал спрашивать, где я была той ночью, я поняла, что у меня нет никакого алиби. Я испугалась за бабушку. Ей будет очень плохо в больнице. Она привыкла к домашней обстановке.
– То есть вы не исключали возможность ареста?
– Конечно. Я знала, что попаду в число подозреваемых. Но после разговора с майором у меня не осталось сомнений.
– И поэтому на всякий случай стерли отпечатки пальцев с оружия? – быстро спросил Чернов.
– Я не прикасалась к оружию. Пистолет лежал в шкатулке, в ящике. Если бы я решилась стрелять из него, то сначала свинтила бы табличку с гравировкой, а потом выкинула пистолет. Сама. А стереть отпечатки, спрятать назад в ящик – это глупо.
– Действительно, неразумно, – согласился Чернов, – однако Гришечкину вы пистолет отдали. Это тоже было не совсем разумно. Я не вижу логики в ваших поступках.
– А не надо искать никакой логики. Ее нет. Есть страх и тоска. Не дай вам Бог такой тоски.
– Страх чего?
– Греха. Нет ничего страшней греха. Душа обугливается. Я виновата, что первое и единственное в моей жизни сильное чувство было по сути своей блудом. Я виновата перед Глебом, перед его женой, перед Феликсом. Но больше всего я виновата перед своей бабушкой. Нищие духом блаженны только на том свете, на этом – несчастны и беззащитны.
– Ольга Николаевна, я спрашиваю вас в третий раз. Вы признаете себя виновной в убийстве? Не в переносном, а в прямом смысле. В юридическом смысле. Вы стреляли в Калашникова или нет?
– Нет. Не стреляла. Я в третий раз вам отвечаю. Как вы не понимаете, желать смерти и убить – это одно и то же. Одинаковый грех.
– С религиозной точки зрения – возможно, – кивнул Чернов, – здесь я не специалист. А вот с юридической это совершенно разные вещи. А вы желали смерти Калашникову?
– Я отреклась от него. Я его предала. Это все равно что пожелать смерти. Мне странно, как вы этого не понимаете.
– Нет, – Чернов встал и нервно заходил по кабинету, – совершенно не понимаю. Если вы не прикасались к пистолету, значит, кто-то проник к вам в дом, взял оружие из ящика, совершил убийство, затем опять проник к вам в дом и положил пистолет на место. Согласитесь, довольно сложно проделать все это таким, образом, чтобы вы не заметили.
– Об этом не мне судить.
– А кому?! Кому, если не вам? Почему вы не сдали пистолет, не заявили о нем? Вы знаете, что есть статья – незаконное хранение оружия?
– Знаю. Но папин пистолет не был для меня оружием. Бабушка хранила его как память. И никто им никогда не интересовался.
– Никто никогда? Но Феликс Гришечкин знал о нем.
– Да, я проговорилась как-то Феликсу. Случайно.
– Кто еще, кроме Гришечкина, мог знать о пистолете?
– Глеб.
– Еще? Вспомните, пожалуйста. Это важно. Кто бывает у вас в доме?
– Врач из районной поликлиники, молодой человек из собеса, который приносит пенсию бабушке, старухи из нашего двора, с которыми бабушка общается.
– А с кем вы общаетесь? У вас ведь есть знакомые, подруги?
– Ко мне приходит иногда Маргоша. Маргарита Крестовская, моя бывшая одноклассница.
– Она знает о пистолете?
– Маргоша? Понятия не имею. И вообще, при чем здесь Маргоша?
– Вы говорили ей когда-нибудь, что у вас есть пистолет?
– Не помню. Он многие годы лежал в шкатулке, в ящике письменного стола. Мои родители погибли, когда мне было семь. Я в последний раз брала его в руки при переезде. Разбирала ящики, достала, протерла и положила на место, в шкатулку. Но это было два года назад.
– Протерли и положили на место? Он был заряжен?
– Я в этом не разбираюсь.
– В шкатулке вместе с пистолетом лежало еще что-то?
– Нет.
– Вы точно это помните?