Катя заметила, что руки у нее дрожат.
– А когда именно Света пропала? Когда вы ее видели в последний раз?
– В субботу поздно вечером. Главное дело, ушла, сказала, вернусь часа через два. И нет до сих пор. А сегодня понедельник. Да чего ж мы с тобой на лестнице стоим? Надо выпить за упокой души… «Сейчас она напьется еще больше, и я ничего не вытяну из нее про Светлану, – подумала Катя, – хотя зачем теперь? Если арестовали Ольгу, то все вроде бы ясно. Я ошиблась. Света Петрова здесь вообще ни при чем. И моя глупая поездка на рынок не имела смысла. Все сходится. Ольга звонила мне, говорила гадости, она же сунула магические предметы в подушку. Возможно, она и бомжихой переоделась. Я ведь ее никогда не видела. И правда, зачем заниматься частным сыском, таскаться по рынку „Динамо“, бегать за Бориской-помоечником, когда на это есть милиция?»
На Катю вдруг навалилась тяжелая, смертельная усталость. Хотелось побыть одной, не возвращаться в квартиру к гулу разговоров, мельканию лиц.
– Элла Анатольевна, вы заходите, я сейчас, – сказала она, открывая дверь и пропуская в дом возбужденную нетрезвую женщину.
Поднявшись на один пролет. Катя встала у окна, на площадке между этажами.
Конечно, многое не сходится. Остаются белые пятна. Не ясно, например, зачем понадобилось этой Оле вытягивать из Кати деньги? Кто подложил лифчик в карман халата уже после убийства? Почему Маргоша не сказала, что общается со Светой Петровой?
Катя поймала себя на том, что вопросы эти мелькают в голове как бы помимо желания, сами собой. Разве ее дело искать ответы? У нее впереди столько других дел, проблем, разговоров. Театр, труппа, дележ имущества… Ладно, надо идти к гостям. Она все-таки хозяйка, невежливо стоять на лестнице, когда дом полон народу.
В прихожей Константин Иванович надевал плащ на свою бывшую жену. Надежда Петровна, бледная, вялая, с опухшими красными глазами, попыталась изобразить подобие улыбки.
– Поеду я, деточка. Устала.
– Я отвезу ее и вернусь, – сообщил Константин Иванович.
– Да, мне надо лечь, побыть одной, – кивнула тетя Надя.
Тепло попрощавшись с родственниками, она вошла в гостиную. За огромным столом народу осталось уже не так много. Тостов никто не произносил, велись тихие разговоры, среди гостей были люди, которые не виделись много лет, и сейчас им интересно пообщаться друг с другом, поделиться воспоминаниями, рассказать про подросших детей, состарившихся родителей и вообще – как жизнь складывается.
Рыдающая Элла Анатольевна Петрова опрокидывала в рот рюмку за рюмкой и громко рассказывала, как стригла пятилетнего Глеба, какие у него были светленькие волосики, какой он был умненький, хорошенький, прямо картинка, а не мальчик.
– Они с моей-то Светланой ровесники, а моя пропала, дома не ночует. Я вот думаю, может, в милицию заявить? А с другой стороны – рано. Взрослая ведь девка, мало ли какие могут быть у нее дела.
Пьяную женщину никто не слушал, но, казалось, это ее совсем не заботит. Она обращалась ко всем сразу и ни к кому в отдельности, иногда беспомощно пробегала глазами по лицам, пыталась поймать чей-нибудь взгляд, найти собеседника. Но все отводили глаза.
Несколько лет назад она стала пить и выпала из круга старых знакомых. Однако у какой-то Гали хватило ума сообщить ей о смерти Глеба Калашникова, продиктовать адрес. Поминки – особый случай, на них приходят без приглашения. Элла Анатольевна имела моральное право здесь появиться, она действительно знала погибшего с раннего детства. Однако другие имели право не замечать ее, не слушать, игнорировать ее присутствие. Она вела себя неприлично. В приличных домах так не напиваются, не рыдают и не орут за столом.
Катя стала собирать грязные тарелки. Пора подавать сладкое, кофе, чай. Жанночка, бедная, совсем забегалась.
Элла Анатольевна кричала все громче, вскочила, принялась помогать Кате, опрокинула соусник, влезла рукавом в остатки салата, стала извиняться, всхлипывая и громко шмыгая носом.
– Ничего, не беспокойтесь, – тихо сказала ей Катя.
Но она не особенно беспокоилась. Прихватила со стола бутылку коньяку и рюмку, пошла на кухню следом за Катей, продолжая свой громкий монолог:
– Ну вот, а я и говорю: зачем тебе это надо? Не лезь в чужие дела, сама же будешь виновата. И главное, голос специально меняет, прямо басом гундит в трубку: он тебя не любит, ты во всем виновата, сушеная Жизель… Катя вздрогнула и чуть не выронила гору грязных тарелок.
* * *
Любому, даже самому пропащему человеку хотя бы раз в жизни должно повезти покрупному. Главное – не прозевать, когда ее светлость личная твоя Удача улыбнется и подмигнет зазывно, мол, нука давай, дружок, не теряйся, хватай скорей, пока дают!
Бориска-помоечник, он же Воскобойников Борис. Павлович, дважды судимый за медкие кражи, живущий многие годы без работы, прописки, где придется, пьющий жестоко, запоями, всякую дешевую гадость, ждал этой сладкой минуты всю свою жизнь. И сейчас по каким-то одному ему ведомым приметам понял: вот она, ее светлость, или, как в песенке поется, «благородие, госпожа Удача».
Он не был полностью уверен. Мог, конечно, и обознаться, ведь правда было темновато. Но зрение у него отменное, привык шнырять во мраке по помойкам. Ладно, если обознался – ничего страшного. Обидно, конечно, но пережить можно.
Он наплел своей сожительнице Сивке, что отправляется подработать грузчиком куда-то за город, а сам оделся в неприметное, сравнительно чистое тряпье, изменил по возможности свою яркую, запоминающуюся внешность и занялся опасной, но интересной шпионской деятельностью.
Никто Бориску не заметил, даже эти поганцы-телевизионщики, которые тоже заявились за своей удачей в треклятый двор. Вот ведь, казалось бы – убийство, черное дело, а сразу деньжищами так и запахло.